Выпуск № 8 (453) | 1976 - страница 56

сивых по звучанию. Самым неожиданным был текст, часть которого я здесь сообщаю, не вполне ручаясь за точность:

Вечер. Темная улица.
Слепые дома.
Что-то сегодня не курится
Папироска моя.
С кем мне сегодня амуриться,
Не знаю сама.

Окончив, Сабуров обернулся ко мне и улыбнулся. Я сидел придумывая, что сказать. Самым трудным было то, что слова были игривые, гармония нарочитая, а все вместе выходило совсем не интересно, да и как будто музыка не соответствовала тексту. Сабуров уловил мою запинку и вскочил из-за фортепиано.

— Сейчас нам дадут чай, — сказал он и поспешно вышел из комнаты. [...]

*

В середине октября я получил письмо от Глиэра: это было первое предложение выступить с моими сочинениями в Москве.

Глиэр — мне в Петербург.
Москва, середина октября 1909.

«Милый Сережа,

напиши, пожалуйста, не желаешь ли выступить в этом году, в Москве, на одной из «Музыкальных выставок» со своими вещами. Я уже говорил по этому поводу с Дейшей-Сионицкой ⁸³ , устроительницей этих выставок, причем имел в виду те твои пьесы, которые ты сам в прошлом году исполнял в Обществе современной музыки ⁸⁴. Так как эти пьесы исполнялись уже публично, то им не нужно будет проходить через жюри, в котором состоят также музыканты, зажимающие уши при виде параллельны, септим и нон, а их у тебя можно отыскать. Выставки эти, бесплатные для исполнителей и публики, тем интересны, что тут исполняются в первый раз в Москве новые пьесы. Кроме массы публики присутствуют почти все московские музыканты и критики.

Пожалуйста, ответь мне. Поклонись маме от меня и Марии Робертовны ⁸⁵.

Преданный тебе Р. Глиэр» ⁸⁶.

Я — Глиэру в Москву.
Петербург, 20 октября (2 ноября) 1909.

«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич.

Я был очень тронут Вашим вниманием и заботливостью Вашей ко мне и к моим пьесам.

<...> мне хотелось бы знать, когда состоится Ваш вечер и должен ли я сам играть мои вещи? Я вообще свои сочинения играю не ахти как, да, кроме того, эти пьески совсем забыл. <...>

Мама шлет Вам и многоуважаемой Марии Робертовне привет и очень сожалеет, что не удалось побывать у Вас <по дороге из Сонцовки в Петербург>. Но в Москве на вокзал приехали племянницы и задержали.

Искренно уважающий Вас

С. Пркфв.

Благодарю Вас за Гольденвейзера. Мы уже начали игру <в шахматы по переписке>.

Соната нашлась и имеет большой успех... но не у Лядова. <Можно прибавить: и не у петербургских «современников», которые вообще считали, что в этой сонате я «вернулся в детство», а Нурок ⁸⁷ объяснил: «Вы понимаете, такая музыка вовсе не входит в круг нашего горизонта, и вы не думайте, что у нас пригласят вас играть этакую сонату в концерте».> ⁸⁸.

Переписка с Глиэром на тему о моем первом концертном выступлении в Москве продолжалась довольно долго. Сам концерт состоялся в феврале 1910 года ⁸⁹ , но об этом позднее.

*

В консерватории, в дирижерском классе Черепнина, жизнь понемногу становилась более интересной. Прошлогодние теоретические занятия, по мере того, как мы получали подготовку к работе с оркестром, стали мало-помалу переходить в практические занятия за дирижерским пультом. Меня Черепнин довольно долго не пускал дирижировать оркестром, и когда наконец он произнес:

— Ну-ка, Сергей Сергеевич, встаньте-ка -за пульт и продирижируйте симфонией Шуберта, — я думал, что, может, я ослышался.

С волнением я влез на возвышение перед оркестром, затем спустился обратно, так как оказалось, что я не взял с собою партитуру, вытащил партитуру из портфеля и вновь взобрался на возвышение. Первое впечатление было, что оркестр рассажен очень далеко: медные и ударные сидели примерно на расстоянии километра от меня. Как же можно заставить слушаться оркестр, сидящий в отдалении и к тому же уткнувшийся в свои кларнеты, свои виолончели, свои пюпитры? Я вспомнил, как Канкарович говорил мне:

— Прежде всего почувствуйте связь с оркестром, иначе вы ничего не сделаете.

Этой связи я и не чувствовал. Все же я взмахнул палочкой. Оркестр заиграл, но неуверенно. Неуверенно дирижировал и я, думая, как бы самому не сбиться с этой, мало кому известной симфонии, не С-dur’ной и не h-moll’ной. Когда я доиграл первую часть до

конца и красный спустился вниз, Черепнин сказал:

— Ну, и плохо. Партитуру не выучили и задач никаких себе не поставили. Надо партитуру иметь в голове, а не голову в партитуре. Совсем неудачный ваш первый дирижерский дебют. На следующем уроке в классе мы с вами пройдем еще раз эту симфонию.

Я не совсем помню, когда состоялся этот мой дирижерский дебют. По-моему, весною 1909 года. Однако Черепнин, уверенный, что я «далеко не созрел для пульта», дал мне продирижировать снова только через месяц или больше. Всего весною мне удалось промахать два или три раза, и мы, как голодные, бродили вокруг оркестра, находя, что сам Черепнин дирижирует слишком много, а нам дает мало.

— Ну, что ж, — говорил Черепнин, — вот пока у вас не выходит с дирижированием, я и питаю вас небольшими бутербродами. У вашего товарища дело идет лучше: он получает бифштекс. Может быть, вы находите, что я ем ваш обед? Так позвольте напомнить вам, что на моих обязанностях лежит не только необходимость учить дирижеров, но также учить оркестр, над чем я и потею с вашего разрешения.

Этой осенью занятия с оркестром участились: и дирижерский молодняк и оркестровый приучились работать самостоятельно, и дирижерам чаще поручали браться за дело, особенно наиболее преуспевавшим, вроде Канкаровича или Штеймана ⁹⁰. Я тоже дирижировал симфониями Гайдна (музыку которых я знал еще с детства, когда играл их в четыре руки с матерью), Шуберта и g-moll’ной Моцарта. Черепнин, однако, делал тут ошибку: он старался дать мне вещь с медленными темпами, почему-то думая, что в медленной я буду иметь больше времени, чтобы сообразить, тогда как мне хотелось быструю или, во всяком случае, оживленную. Наконец, у дирижеров и у оркестра неплохо пошла Неоконченная симфония Шуберта. Черепнин поручил мне первую часть, Орлову ⁹¹— вторую и предложил нам выступить с нашим «малым» оркестром на ученическом вечере в Малом зале консерватории. Канкарович, как более опытный, дирижировал в заключении выступления оркестра увертюрой «Оберон» Вебера.

Концерт произошел 6 (19) ноября 1909 года и произвел лично на меня, как на впервые выступающего дирижера, впечатление не меньшее, а может, и большее, чем мое первое композиторское выступление на Вечерах Современной музыки. На слушателей же, как раз наоборот: на Вечере Современной музыки я произвел впечатление композитора скорее оригинального и смелого, по мнению одних, и нахального, по мнению других, а теперь, как дирижер, ученика способного или, может, неспособного. Этот итог подвел Черепнин:

— Вот видите, год или два назад я вас слышал у «современников», вы там делали нечто интересное. А здесь только пытаетесь что-то делать, да еще неведомо, в какой мере это будет интересным, да и будет ли интересным вообще. Но как композитору, вам всю жизнь надо будет дирижировать ваши сочинения, и потому я должен вас учить этому ремеслу, чтобы вы, когда подучитесь, умели исполнять свои вещи не как попало, а как можно лучше.

Видя, однако, что я расстроен таким холодным душем, Черепнин перешел на мою композиторскую деятельность, расспрашивая, что я сочинил летом и над чем собираюсь работать теперь. Объяснив сделанное мною в симфониетте и то, что я ее временно отложил, поскольку Канкаровичу не удалось сыграть в Воронеже, я попробовал изложить мои композиторские планы:

— Пишешь, пишешь эту симфониетту в пяти частях, страниц много, а оркестр маленький. Вот и хочется взяться за что-нибудь для большого оркестра...

— Размеры оркестра чаще рождаются из музыки, а не музыка из размеров оркестра, — возразил Черепнин.

— Как когда. Иногда и из оркестра, особенно, когда пишут к случаю. Мне, например, хочется написать для оркестра с шестью валторнами. Это идет от темы:

— Смотрите, у вас тут получается неудобство, — сказал Черепнин, взглянув на сделанный мною набросок. — Ведь сто лет назад в оркестре было только две валторны; затем стало четыре, причем нечетные номера играли, верхнюю музыку, а четные нижнюю. Теперь вы хотите, чтобы в оркестре оказалось шесть. Но нечетные опять сядут за верхнюю, а четные — за нижнюю. Между тем, вы планируете, чтобы третья играла более низкую партию, чем четвертая. А если перепишете одну на место другой, то разрушится задуманный у вас рисунок в партитуре.

Я посмотрел на свою «планировку», поймал за хвост идею Черепнина, и мне понравилось, что он в своих советах занимается даже партитурным рисунком и тем, привык

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание