Выпуск № 8 (453) | 1976 - страница 58

— Сыграйте еще раз, — сказал Черепнин и, после того, как я повторил, решил: — совсем мило, надо этот хор разучить и исполнить. И нашему оркестру он, кажется, выйдет по плечу. У вас есть деньги, чтобы расписать партитуру на партии?

Я подумал:

— Может быть найдутся.

— Почему же такая неуверенность?

— У меня-то не найдутся. Но, вероятно, родители дадут.

— Очень хорошо иметь родителей, которые дают деньги на расписывание партий. Так сделайте партии, внимательно их проверьте, и мы попробуем в нашем «малом» оркестре. А пока начните разучивать с хором наших пианисток.

Кто-то в консерватории порекомендовал мне переписчика, не такого великолепного, как прошлогодний Кек, переписывавший мне партии для симфонии, но более дешевого. Переписчик действительно очень живо справился с задачей, переписал не то чтобы красиво, но и не дешево. Я был огорчен, но заплатил немедленно, не зная, однако же, как объяснить родителям. В конце концов я написал переписчику длинное письмо («Вы, надеюсь, поймете...» ⁹⁶и т. д.). Тот пришел объясниться. Оказалось, что мы считали за страницу то, что полагалось за лист, и потому он получил вчетверо.

— Однако я был так приятно удивлен, получив кучу денег, что в тот же вечер пропил их с приятелем, — объяснил переписчик, — и у меня вернуть вам нечего, кроме доброго желания, разумеется.

Впрочем, автор получил то утешение, что уже на следующем уроке «малого» оркестра можно было попробовать, как звучит оркестр, имеющий сопровождать «Лебедя». Засим последовало разочарование: оркестр звучал плохо и очень фальшиво.

— Это ничего, — утешал меня Черепнин, видя как я расстроен, — Надо, чтобы эти клопы выучили. Через пять уроков они будут играть совсем как приличный оркестр, а вы увидите, что оркестровано у вас не плохо.

*

В сентябре месяце я преподнес Винклеру довольно толстую тетрадь с четырьмя этюдами, ор. 2. Тот вспыхнул как девушка и унес этюды, говоря, что внимательно их проиграет. Через неделю или десять дней я снова встретил Винклера в коридоре консерватории, как раз там, где в прошлом сезоне я заявил ему, что перехожу к Есиповой.

— Я внимательно проиграл ваши этюды, — сказал Винклер, снова краснея, — и даже по нескольку раз. Больше всего мне понравился первый с точки зрения фортепианной техники. Но как композиторская работа, интересней всех третий этюд: там дана одна тема, затем интересный фон в виде низбегающих разбитых терций, далее та же тема на этом же фоне, еще далее другая тема, потом обе темы на том же фоне, словом, разрешена интересная контрапунктическая задача, хотя, должен вам сказать, исполнять все это не легко.

Я поблагодарил Винклера и ушел, удивленный тем, как хорошо он все разобрал. Есипова, которой я сыграл этюды позднее, наоборот, проговорила скорее уничижительно:

— Что это за этюды? Точно кошки по клавиатуре бегают!

В ответ на это, я то ли смеялся, то ли фыркал, разумеется, про себя.

— У вас, говорят, соната есть? — продолжала между тем Есипова.

— Есть. Позвольте сыграть?

— Сыграйте.

Я сыграл сонату f-moll.

— Немножко по-композиторски сыграна, — сказала Есипова. — А в общем вещь скорее привлекательная. Только педализация неопрятная. Надо бы точнее педализировать.

— Хорошо, Анна Николаевна, я просмотрю и обдумаю.

— Или, если хотите, дайте мне эту сонату: я проставлю педаль.

Ого! Это был мой самый большой успех в классе Есиповой. Я дал ей рукопись, и педаль была действительно проставлена бледным карандашиком. Так с педализацией Есиповой первая соната и была напечатана. Я лишь кое-где выкинул некоторые подробности, находя, что местами педаль выставлена и без того слишком наглядно.

Из моего общения с другим консерваторским начальством, занятен рассказ Глазунова о том. как он спросил группу учащихся, нравится ли им классическая музыка. На это я

будто бы сказал (так передавал впоследствии Асафьев): «Из классических вещей я люблю концерт для фагота Вебера». — «Почему же именно для фагота?» — удивился Глазунов. Асафьев очень смеялся, когда рассказывал мне это, а я совсем не помнил ни окончания разговора, ни концерта, ни причины, толкнувшей меня на такой ответ. Возможно, мне хотелось посердить Глазунова, видя изменение его отношений ко мне в последнее время.

*

В конце осени выяснилось, что с хором пианисток я выучил «Лебедя», а с «малым» оркестром мы по-прежнему находились в тупике: та же ерунда с фальшивыми нотами и со спотыкающимся ансамблем.

Черепнин рассердился:

— С ними надо учить Гайдна, да и того Гайдна, который попроще, — сказал он. — А «Белого лебедя» мы исполним на ученическом вечере в Малом зале под фортепиано.

И, видя, что у меня вытянулись губы, добавил:

— Вам лучше продирижировать на вечере хористками, хорошо выучившими свои партии, и которым аккомпанируют на фортепиано, чем ждать, пока выучат эти оркестровые птенцы.

Таким образом, первое (и единственное) исполнение «Белого лебедя» состоялось с хором под моим управлением в Малом зале консерватории то ли в конце 1909 года, то ли в начале 1910, то есть или перед Новым годом или после него ⁹⁷. На нем присутствовал мой отец, как раз приехавший в Петербург из Сонцовки. Перед исполнением я ужасно волновался и за обедом даже бросил стакан на скатерть. Исполнение прошло прилично: то есть прилично пели пианистки, прилично дирижировал я и прилично аккомпанировал на фортепиано пианист (не помню кто). Успех средний, как полагалось.

После окончания моего участия в программе, я поднялся вместе с Глаголевой на балкон Малого зала, чтобы слушать остальную часть программы. Через некоторое время я заметил моих родителей, сидевших здесь же, на балконе, но в первом ряду. Я подошел к мим и поинтересовался, как понравился «Лебедь».

— Твоя вещь, по-моему, очень красивая и звучит благородно, — сказал отец. — Но хор звучит так себе.

Мне пришлось снова объяснить, что это не певицы, а пианистки, оттого от них нечего ждать красивой звучности.

— Знаю, знаю, — сказал отец.

— Я учил с ними как мог. В это время мать увидела, что в руках я держал огромную муфту дамскую.

— Ну, иди, иди, — снисходительно сказала она, и я вернулся к Глаголевой.

Дома, лежа в постели, я обдумывал, чем же кончился сегодняшний вечер. Ведь если оркестровое сопровождение в моем хоре оказалось слишком трудным для ученического оркестра, и Черепнин нашел выход в исполнении этого хора не с оркестром, а под фортепиано, то второй хор (тоже на Бальмонта: «Волна»), эскизы которого я уже сделал, должен был оказаться еще менее исполнимым силами консерватории. Поэтому я решил пока прекратить работу над «Волной», а постараться кончить симфониетту и «Сны».

Следы от работы над симфониеттой сохранились в нескольких открытках от меня Мясковскому, например,

от 21 октября (2 ноября) 1909:

«Lieber Kola, приходя в 7 ч<асов> к З<ахарову> Б. С. , имейте, прошу Вас, адурку <симфониетту A-dur, по-видимому, данную Николаю Яковлевичу на просмотр в неоконченном виде>, партитура коей мне смертельно нужна <...>»;

от 5 (18 ноября) 1909:

«Я кончил вторую ч<асть> симфониетты, чего и Вам желаю»;

от 31 декабря 1909 (13 января 1910):

«Кончаю Фоньетту <симфониетту>. Пока не кончу, не буду встречать Нового года. Вышло 160 страниц» ⁹⁸.

Отсюда вывод для биографов: симфониетта (первая редакция) закончена 31 декабря 1909 (13 января 1910).

*

С Моролевым переписка по малости продолжалась. Кое-что из его писем здесь, цитирую.

«Никополь, 27 октября (12 ноября) 1909.

Ах ты, Скрябенок! Еще ругаешься! (...) Я одно время, как ты мне долго не писал, подумал, что ты на меня за этого самого Скрябина так обиделся, что больше и писать мне никогда не будешь, и очень был этим опечален. Мы можем с тобой спорить, если даже угодно, ссориться, но это хороших отношений портить не должно. Мне за тебя мыли голову порядочно: Маня <жена> ⁹⁹ ругала меня на чем свет стоит, что вот-де, я обидел тебя и ты больше с нами знаться не хочешь <...>» ¹⁰⁰ .

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

*

Содержание