К изучению наследия С. С. Прокофьева

С. С. Прокофьев

АВТОБИОГРАФИЯ

ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ ГЛАВ

Как раз 25 сентября, судя по дневнику Веры Алперс ⁷⁷, состоялся мой первый урок у Есиповой. Предварительно я сыграл фугу Мендельсона Захарову, рассчитывая, что зная характер требований, которые предъявляет своим ученикам Анна Николаевна, он сможет сделать мне отдельные указания.

Захарова я нашел с волосами, вылинявшими со своего соломенного цвета на светло-бесцветный.

— В Италии я ходил без шляпы, — объяснил он, — чтобы побольше загореть.

— Ну да, — сказал Мясковский, жалуясь которому на придирки Захарова к неаккуратности моей пальцевой техники, я кстати присказал и о линючести его съездившей в Италию прически. — Это Скрябин, ходивший без шляпы, ввел такую моду. Но у Скрябина другое дело: ему надо было охлаждать всегда пылающий лоб. А Борюся, которому охлаждать нечего, просто облинял.

Из дневника Веры Алперс
«24 сентября (7 октября) 1909.

...В консерватории видела Сер[ежу] Прок[офьева]. Он уже начал свои занятия у Есиповой. То есть пока только других слушает, а у самого урок будет завтра. Встретились мы так, точно вчера видались. <...> Я была возбуждена и очень устала. Сережа по-прежнему мил и по-прежнему ему надо со всеми пококетничать. Это меня все-таки удивляет и... раздражает <...>. Мне бы страшно хотелось продлить историю своей симпатии. Мне отчего-то кажется иногда, что наша консерваторская «тройка» — то есть я, Сережа и Макс ⁷⁸— каждый из нас должен сыграть-таки роль в жизни другого. [...]

7 (20) октября 1909.

И сегодня видела Сережу. Не понимаю, что с ним. Может быть болен? Все-таки как-то скучно без него».

На самом деле я был не болен, но обеспокоен известиями из Сонцовки: 25 сентября во время празднования именин отца и моих, когда за столом сидели родственники и приехавшие гости, у отца начались острые боли в брюшной полости. Боли были настолько сильны, что отцу пришлось встать из-за стола и доктор Реберг ⁷⁹ вспрыснул ему морфий. Боли вскоре прошли, оставив лишь неприятные догадки об их происхождении.

О сонцовских событиях я узнал позднее, по возвращении матери в Петербург, в день же именин пришел из Сонцовки толстый заказной пакет, наполненный поздравлениями от отца, матери, тетушек, дядюшек, кузины и даже от Игнатьева. «Как Есипова? — писала кузина Катя, — думаю, очарована твоим выбором и исполнением» ⁸⁰ . (Она несколько раз слышала в Сонцовке фугу Мендельсона, когда я готовил ее для первого урока у Есиповой.)

Урок этот состоялся 25 сентября старого стиля и прошел без всякого очарования как со стороны Есиповой, так и с моей. Уже исполнение е-moll'ной прелюдии Мендельсона она нашла в основном неверным (то есть не так, как она считала верным); начало фуги прослушала молча (я играл довольно чисто

_________

Окончание. Начало см.: «Советская музыка», 1976, №№ 5, 7.

и грамотно), а начиная с того момента, где музыка стала усложняться, начала останавливать меня и, на мой взгляд, придираться. Вероятно, она была, по-своему, права: я задумал, главным образом, «генеральную линию» пьесы и мало позаботился об отделке деталей; Есипова же не могла допустить, чтобы в ее классе играли не безупречно-чисто или чтобы позволили себе допускать недостаточно вылизанные места. А как вещь была задумана в целом, об этом рано еще было разговаривать. В результате такого хода мыслей, то есть, что не время давать мне крупные вещи, Есипова задала к следующему уроку несколько незнакомых мне пьесок Шуберта. Когда я купил себе ноты, пьески принесли разочарование: они были не очень интересны и не очень ловко технически сколочены, как с композиторской, так и с пианистической точек зрения. Но Есиповой надо было, чтобы я учился работать над деталями. Пришел я на следующий урок с невыученными вещами, и настроение именитой профессорши ухудшилось, а после урока и мое. Словом, никакого наслаждения от урока Есиповой я не получил, а, цитируя «Князя Игоря», — «с чем пришли, с тем и ушли». Я даже вроде как бы пожалел, что покинул уютного Винклера, хотя и поддерживал общее почтительно-благоговейное настроение класса, особенно, когда Есипова изредка показывала, как надо сыграть тот или иной уголок.

— Чудесно! Это пассаж, сыгранный бархатными лапками! — проносился по классу восторженный шепот учащихся.

Сама Есипова сидела перед фортепиано в кресле, держась абсолютно прямо, не прислоняясь спиною и не переставая курить. Через полтора часа она объявляла перерыв и выходила из класса поразмяться. Затем возвращалась на вторую половину занятий.

Однажды, выходя из класса, я увидел идущего мне навстречу Макса Шмидтгофа: он как-то скользил вдоль стенки и, ввиду имевшей место летом схватки в течение переписки, видимо, не знал, здороваться или нет. К тому времени раны от летней пикировки у меня более или менее зажили, кроме того, я задним числом оценил находчивость некоторых его писем и просто рад был его видеть. Не долго думая, я пошел вперед с протянутой рукой. В глазах Макса мой переход в класс Есиповой был вроде поступления в гвардейский полк. Поэтому встреча у дверей ее класса как бы подняла меня в его глазах. После нескольких скорее искусственных фраз Макс спросил меня:

— Ну, как вы себя чувствуете в новом помещении?

— Да как вам сказать? С одной стороны интересно, с другой неспокойно.

— Почему же неспокойно?

— Видите ли, если из ласковых объятий Винклера попадаешь в когти Есиповой...

— У нее когти?

— Когда она показывает примеры, как надо исполнять то или иное место, это бывает сыграно такими мягкими туше, что в классе называют ее руки бархатными лапками. Но стоит ученику сыграть не в ее духе, как из бархатной лапки показывается коготок.

— Который царапает?

— Ну, разумеется, — и мы засмеялись.

Эта встреча положила начало добрым отношениям, постоянно улучшавшимся в течение сезона.

*

Пока Раевские задерживались в Сонцовке, они предложили мне остановиться в Петербурге в их квартире, где могла кормить и поить меня старая нянюшка Лиза, выходившая в свое время всех их детей. Кроме того, квартира Раевских выходила окнами на Таврический сад, и, таким образом, я не попадал сразу в пыльный город, а мог дышать относительно хорошим воздухом.

По телефону Раевских позвонил мне Сабуров ⁸¹, бывший председатель Шахматного собрания, и стал просить зайти к нему, так как он интересовался музыкой, хотел изучать ее, и в этом я мог дать ему хороший совет. Старик Сабуров ⁸² к тому времени проиграл мне обе партии в турнире по переписке, но очень бойко сражался за доскою и прошедшей весною иногда звонил по телефону в 8 часов утра, приглашая пообедать и поиграть в шахматы. Решив, что приличия требуют оказать Сабурову-сыну услугу, когда он просит о таковой, я пошел вечером к нему.

— Мой отец здоров, но еще не вернулся в Петербург, — ответил сын, отвечая на мой вопрос о здоровье старика. В это время вошел Ч., бывший товарищем Сабурова по лицею.

— У вас, кажется, серьезный разговор о музыке, — сказал Ч., — я не буду мешать вам, — и, отойдя в сторонку, уселся на диване.

Вопрос касался поступления в консерваторию, и я охотно дал все необходимые сведения. быстро выгрузив все, что требовалось знать Сабурову.

— Позвольте исполнить вам мой последний романс, — сказал Сабуров, подсаживаясь к роялю.

— Это очень интересно, — ответил я из вежливости.

Сабуров композиторским голосом запел романс, сам себе аккомпанируя. Мелодия была неинтересная аккомпанемент состоял из частокола аккордов, довольно смелых, но некра-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К изучению наследия С. С. Прокофьева

С. С. Прокофьев

АВТОБИОГРАФИЯ

*

Содержание