популярные мелодии Лагидзе. Композитор не пошел по облегченному пути самоцитирования. Единственный пример использования ранее написанной песни — ария Лелы из первого акта — не меняет сути дела, ибо уже и в первоначальном своем варианте, со сквозным ариозным развитием и неквадратной структурой, она не является, строго говоря, песней, потому-то так удачно ложится в драматическое «русло» оперы. Кстати, ария Лелы — художественно наиболее сильный, вдохновенный эпизод оперы, она, без сомнения, украсит отныне концертный репертуар грузинских сопрано:

В образе героини композитор в основном подчеркивает лирически целомудренные черты, женственную хрупкость натуры. Помимо сольных и ансамблевых фрагментов (дуэт с Гелой во втором акте), эти черты запечатлены в возвышенно поэтическом solo скрипки, звучащем в момент первого появления Лелы. (Героическая сторона образа обрисована менее полно.)

Безусловно, удались композитору и характеры Бердо (драматический тенор) и Шергила (бас). Так же как и Лела, они обрисованы весьма дифференцированным кругом интонаций и стилистических приемов.

Для партии Бердо характерны веристская пламенность высказывания, ритмическая импульсивность, напряженные речитативные реплики. Своего рода интонационный сгусток его партии — лейтмотив с характерным крутым скачком на малую септиму способствует воссозданию гордого, непреклонного облика героя:

Можно сказать, что партия Бердо наиболее развита и драматизирована в опере. Выделяются, в частности, его дуэт с Лелой (первый акт), арии из первого и третьего актов.

Художественной выпуклостью отличается и образ отца Бердо — воина Шергила, обрисованный в основном в первом акте. Неторопливость и «назидательность» его речи подчеркивают степенность, рассудительность этого персонажа.

Нам уже доводилось отметить, что характеристика еще одного главного героя произведения — Гелы — менее удачна. Слов нет, партия его весьма эффектна, очень «кантабильна», но мелодраматизм ситуаций, в которых он оказывается, невольно накладывает печать и на музыку. По своей «художественной пробе», интонационной свежести она уступает лучшим страницам оперы. В первую очередь сказанное следует отнести к самому началу второго акта, рисующему вакханалию в стане римлян. Своим обнаженно натуралистическим характером этот эпизод находился в явном противоречии с общей возвышенно-легендарной атмосферой «Лелы», и правильно поступил композитор, купировав его в новой редакции, от чего бесспорно выиграла опера в целом.

*

Постановка сочинения Лагидзе явилась серьезным экзаменом для всего артистического коллектива оперного театра, которому вот уже несколько лет приходится работать в трудных условиях, во временном, малоприспособленном для музыкальных спектаклей помещении. Тем приятнее отметить успех всех творческих звеньев, способствовавших рождению «Лелы» на сцене. Сказанное в равной мере относится к дирижерам Г. Азмайпарашвили и В. Палиашвили, постановщику Г. Жордании, хормейстерам Г. Бухрикидзе и А. Данеляну, художнику Г. Гунии.

Украшение спектакля, бесспорно, Медея Амиранашвили и Зураб Анджапаридзе, воплощающие образы главных героев. Великолепные певцы-актеры предстали во всеоружии своего блистательного мастерства. Созданные ими образы Лелы и Бердо войдут от-

ныне в летопись грузинского национального оперного театра. Вдохновенно проводит, в частности, М. Амиранашвили заключительную сцену первого действия, неизменно вызывая овации зала.

З. Анджапаридзе, как всегда, подкупает даром перевоплощения и поразительной естественностью интонирования.

В роли Лелы успешно выступают также прекрасная певица, опытная О. Кузнецова и более молодые Н. Мкервалидзе и А. Канкия.

Похвалы заслуживает второй исполнитель партии Бердо, В. Канделаки, не стушевывающийся даже в сопоставлении с прославленным премьером.

В исполнении партии Гелы еще раз ярко раскрылись незаурядные вокальные данные молодого певца Дж. Мдивани. Приятное впечатление оставляют в этой же роли Г. Цулукидзе и один из лауреатов последнего Конкурса имени Глинки, растущий певец Э. Гецадзе.

По-разному хороши в роли Шергила многоопытные И. Тутания и Т. Мушкуданяни. Первый — более эмоциональный и импульсивный, второй — строгой, эпической манеры. Поют оба отменно.

Постановка «Лелы» продемонстрировала незаурядные художественные возможности театра, его потенциальную готовность на свершение, новых сложных задач.

В. Гуревич

ПОВЕСТЬ О НАРОДЕ И ПОЭТЕ

Творчество Вели Мухатова, отмечающего ныне свое шестидесятилетие, давно известно широкой слушательской аудитории. Еще четверть века назад увидела свет его симфоническая поэма «Моя Родина», вошедшая в золотой фонд многонационального советского искусства. Тогда, в начале 50-х годов, ее появление знаменовало первые самостоятельные шаги туркменской симфонической музыки.

Ныне композиторы республики, пройдя «этап этнографизма», смело обращаются к глубинным истокам народной песенности, соединяя многовековые черты национального мелоса с особенностями современного художественного мышления¹. Расширение круга выразительных средств происходит у туркменских авторов без крайностей, преувеличений, и в этом — заслуга мастеров старшего поколения — А. Кулиева, того же В. Мухатова (здесь должен быть назван и покойный ныне Д. Овезов). Они не только поддерживали и поддерживают начинания молодых, но и сами неизменно стремятся использовать новое, разумеется в соответствии с выработанной индивидуальной манерой письма.

Значительным достижением туркменской музыки стала Первая симфония В. Мухатова, посвященная памяти великого туркменского поэта и философа XVIII века Махтумкули (Фраги). Его творения, проникнутые мудрой философией,— неотъемлемая часть национальной культуры. Сотни народных напевов сложены на стихи поэта. Естествен постоянный интерес к ним профессиональных композиторов, которые в основном обращались к вокальным жанрам и в своих песенных и романсовых циклах следовали традиционным формам восточной миниатюры, столь типичной для поэзии туркменского мыслителя. Из масштабных сочинений, навеянных искусством Махтумкули, следует назвать оперу Ю. Мейтуса, симфоническую поэму А. Кулиева, музыку к кинофильму «Махтумкули» Н. Халмамедова и наконец недавно созданную симфонию В. Мухатова, о которой и пойдет речь в настоящей статье.

Создавая партитуру, композитор не имел в виду конкретной программной расшифровки. Образное содержание музыки формулируется лишь посвящением — «Памяти Махтумкули». Но, вслушиваясь в симфонию, анализируя ее драматургию, сравнивая эмоциональный смысл отдельных разделов со строем самих стихов, явственно представляешь себе программную канву, тесную связь с поэтическим миром Махтумкули. Это и неудивительно: во всех опусах, предшествовавших симфонии, в первую очередь в крупнейшем из них, героико-эпической опере «Конец кровавого водораздела», Мухатов тяготеет к фресковой — эпической и романтической одновременно — выразительности, крупному штриху, поэмности. Естественно, что ему оказалось чрезвычайно близким содержание стихов Махтумкули — поэта, по преимуществу, лирического и даже в философских касыдах предстающего перед нами певцом человеческой души.

_________

¹ Некоторые характерные приметы этого сложного процесса подмечены в статье Д. Дараган, посвященной Скрипичному концерту Р. Аллаярова. См.: «Советская музыка», 1974, № 6.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

В. Гуревич

ПОВЕСТЬ О НАРОДЕ И ПОЭТЕ

Содержание