Ведь всеобъемлющая самоотдача и предельно высокое чувство ответственности, с какими композитор служил родному русскому музыкальному искусству, — беспрецедентны. И особенно важно, что в рецензируемом труде облик его не канонизирован, это не «житие святого», а портрет живого человека с его неизбежными ошибками, пристрастными, подчас и несправедливыми суждениями. Ничто человеческое не было чуждо Римскому-Корсакову.

Если вспомнить листаж других изданий подобного рода («Труды и дни М. П. Мусоргского. Летопись жизни и творчества». М., 1963 — 49,18 авт. листа; «М. И. Глинка. Летопись жизни и творчества». М., 1952 — 46,58 авт. листа; коллективный труд под редакцией В. В. Яковлева «Дни и годы П. И. Чайковского» М. — Л., 1940 — 48,5 авт. листа), то по сравнению с ними общий листаж «Страниц жизни Н. А. Римского-Корсакова» — 82,62 авт. листа, кажется вполне благополучным, тем более, что в отношении Римского-Корсакова «задача охватить весь материал неосуществима...» (Вып. I, с. 4). И все же (особенно в третьем и четвертом выпусках) ради экономии места составителям, по-видимому, не раз приходилось исключать из текста не только второстепенные детали, но и кое-что достаточно существенное.

Так, например, в тексте встречаются весьма критические высказывания Римского-Корсакова о Стасове и Стасова о Римском-Корсакове. Об этом пишет и Орлова во вступительной статье к первому выпуску. Читателю может даже представиться, что обоюдное критическое отношение друзей перевешивало их Духовную близость. Но вот 29 сентября 1906 года Стасов (за 2 дня до того, как его поразил удар и за 12 дней до своей смерти) приходит к Римскому-Корсакову и становится свидетелем бурной радости композитора по поводу освобождения своего младшего сына Владимира от воинской повинности. Не забудем, что описываемая сцена произошла вскоре после 9 января 1905 года, после кровавого подавления восстания в Москве, после затеянной царским правительством и ненужной дпя России русско-японской войны, закончившейся столь постыдно. В четвертом выпуске этому эпизоду посвящено 3,5 строки (с. 89). Между тем сама реакция 62-летнего Римского-Корсакова на известие о сыне и особенно — чудесное письмо, написанное Стасовым на следующий день, красноречиво показывают, чем же были в действительности, в самой своей глубокой основе, взаимоотношения этих двух больших людей. Письмо Стасова столь примечательно, что следовало бы привести его целиком.

Суббота, 30 сентября 1906 г.

Вот, Николай Андреевич, я пропустил вчерашний день, ничего не говорил и не писал Вам — слишком захлопотан был, от пяток до макушки, — и это — целый день, но сегод[ня] — нет, нет, не пропущу ни за что, Вы слишком поразили меня, в самую центру, можно сказать, — и тут уже не смолчишь больше. Если мы промолчим — тем хуже нам: КАМНИ ЗАКРИЧАТ.

Вы меня поразили — да, но чем? Тою радостью, тем плеском счастья, который я намеднись увидел у Вас, когда Вы услыхали, что сына уволили от военной подлости.

Ах, какое было счастье, какое торжество, какой мгновенный бурный подъем, через полтораста ступенек на верх горы, словно Вы шагнули разом на какой-то Давалагири!

А разве я забуду Вашу настоящую «Пляску св. Витта», Ваше прыганье и метанье по комнате, Ваше стремительное верченье, словно в те секунды Вы сделались сумасшедшим факиром из «Ruines d’Athenes», и потом... потом, как Вы проехали поперек комнаты верхом на спине отпущенного сына!

Разве я когда-нибудь могу забыть все это?!

Разве от меня уйдет когда-нибудь в сторону, прочь то ощущение, которое я тогда испытал и когда я потихоньку про себя бормотал: «Ах, как чудесно, ах, как бесподобно, что меня принесло сюда в эти великие минуты!!»

Ваш всегда

В. С. ¹.

Вот яркий пример того, как краткий пересказ не может заменить собою подлинный документ.

Не менее огорчительны теснота расположения текстов, трудно читаемые шрифты, и, главное, разбросанность материалов. Каждую из четырех небольших книжек «Страниц жизни», естественно, легче держать в руках, нежели громадный фолиант. Но это затруднило справочную сторону: указатель имен дан только в четвертом выпуске. Читая, скажем, четвертый выпуск, приходится обращаться ко вступительной статье в первом (а подчас — и во втором и третьем выпусках). Сокращения, принятые в первых трех выпусках, читатель обязан крепко запомнить, ибо в четвертом они не повторены. Это, конечно, мелочи, в которых вряд ли повинны составители, однако они мешают воспринять книгу как целое, ибо не каждый читатель (неспециалист), знакомясь с одним выпуском, возьмет на себя труд наводить справки в другом. Во втором выпуске

_________

¹ Цит. по кн.: Н. А. Римский-Корсаков. Полн. собр. соч., т. V. М., 1963. с. 453–456

многократно встречаются прозвища, присвоенные членами «Могучей кучки» друг другу и разным деятелям русского музыкального искусства, как друзьям, так и врагам. Следовало бы расшифровать эти прозвища, ибо если неоднократно повторенное «Искренность» позволяет читателю в конце концов догадаться, что это Римский-Корсаков (он же, конечно, и «Адмирал» и «Морской разбойник»), то широкий читатель (а данное издание не может быть рассчитано только на компетентных музыкантов) не обязан знать, что «Бах» — это Стасов, «Юмор» и «Тигра» — Мусоргский, «Сила» — Балакирев, «Едкость» — Кюи. Что касается «Фима» (Н. Н. Лодыженского) и «Жирафа» (М. М. Иванова), то в указателе имен в четвертом выпуске они расшифрованы, но читатель второго выпуска ведь еще не дошел до четвертого, не говоря уже о том, что тиражи этих выпусков различны.

Некоторое число опечаток — вещь почти неизбежная в издании такого объема. Среди таковых — неточно указанные страницы в ссылках на «Воспоминания» В. В. Ястребцева, неверно воспроизведенные итальянские музыкальные термины. Но есть такие ошибки, которые оставляют читателя в недоумении. В третьем выпуске, в записи, относящейся к 12 августа 1903 года, читаем: «Записан черновой набросок появления призрака Всеволода до его слов "Се песнах пришел"» (с. 322). Таких слов в партии Всеволода нет. Нужно читать: «...до фразы Сирина (за кулисами) — "Се жених пришел"» (цифра 304 партитуры)». Из письма Римского-Корсакова к В. И. Вельскому о «Китеже»: «Опера кончится F-dur’ным аккордом piano trombo колоколов» (Вып. 3, с. 322) следует читать: «...piano tremolo колоколов». Правда, все это мелкие детали, никак не могущие умалить достоинств рецензируемого труда.

Сложнее обстоит дело с принципиальным вопросом комментария. Во вступительной статье к первому выпуску Орлова пишет: «Мы отказались от какого-либо комментирования (за исключением фактологических уточнений), читатель сам оценит "что к чему"» (с. 4). В качестве общего принципа такая установка несомненно правильна. Высказывания таких критиков, как Баскин, Галлер, Иванов, Соловьев и иже с ними (так и хочется здесь слово «критики» взять в кавычки), действительно не нуждаются в комментариях. Резкие высказывания Стасова более чем «уравновешиваются» другими его письмами, полными любви и уважения к Римскому-Корсакову. Но в некоторых случаях отсутствие комментариев бесспорно помешает читателю оценить «что к чему». Во втором выпуске мы находим два сообщения о том, как относился А. Н. Островский к музыке оперы «Снегурочка». По свидетельству М. М. Ипполитова-Иванова (с. 194), она ему не нравилась. По свидетельству же С. Н. Кругликова (с. 174), Островский был в восторге, и далее Кругликов приводит его слова, содержащие самую высокую оценку оперы. Как быть читателю-непрофессионалу? Имя Кругликова не слишком ему знакомо, во всяком случае меньше. нежели имя Ипполитова-Иванова, и свидетельство последнего кажется вполне заслуживающим доверия.

В действительности же, когда Ипполитов-Иванов в преклонном возрасте вспоминал дела давно минувшие, память не раз изменяла ему (в чем автор этих строк не раз убеждался, беседуя с композитором). Что же касается Кругликова, то он был человеком самой высокой добросовестности, и если Кругликов приводит «подлинные слова» (как он пишет) Островского о музыке Римского-Корсакова, то доверять ему можно безбоязненно: он не позволил бы себе, тем более — по свежим следам, при живом драматурге, исказить его мысль.

Кюи известен широкому читателю как глашатай идей «Могучей кучки», но не всем ведомо в полной мере, как далеко отошел он в поздние годы от иных идеалов своей юности. И потому не следовало бы при характеристике статей Кюи, посвященных музыке РимскогоКорсакова, ограничиваться одной краткой фразой: «довольно противоречивые и подчас скользкие» — и больше к ним не возвращаться.

Самое же существенное — это недостаточное освещение высказываний Ястребцева с точки зрения их достоверности. Правда, во вступительной статье к первому выпуску Орлова посвящает этому весьма серьезному вопросу два абзаца (с. 8), пишет о «не очень благовидной роли "передатчиков"» (в частности, Ястребцева), которые своими «"информациями" только подогревали взаимную ненависть бывших друзей» (с. 14; речь идет здесь об отношениях Римского-Корсакова и Балакирева). Наконец, после вступительной статьи к четвертому выпуску помешено весьма важное примечание (напечатанное нонпарелью): автор предлагает читателю относиться осторожно к приводимым в «Воспоминаниях» Ястребцева высказываниям Глазунова. Думаю, что «осторожности» здесь недостаточно. Для каждого, кому — подобно автору этих строк — посчастливилось слышать, с какой непередаваемо нежной и почтительной интонацией Глазунов произносил: «Николай Андреевич сказал...», «Николай Андреевич всегда считал...» и т. д., с какой бесконечной сыновней любовью и глубочайшим уважением он говорил всегда об учителе, кто был свидетелем того, как болезненно переживал Глазунов нападки на Римского-Корсакова в середине 20-х годов, кто читал переписку между великим учителем и его замечательным учеником, — ясно без всяких дополнительных доказательств, что самая возможность пренебрежительных высказываний Глазунова о произведениях Римского-Корсакова начисто исключается. Даже если бы Глазунову что-то и не понравилось в сочинениях Римского-Корсакова, то вряд ли он, человек редкой деликатности и такта, стал бы говорить об этом Ястребцеву, с которым не был особенно близок. (В 20-е годы мне неоднократно приходилось видеть Глазунова и Ястребцева в одних и тех же концертах, но я никогда не видел их беседующими друг с другом. Думаю, что это было не случайно.)

В заключение повторю: «Страницы жизни» — выдающееся событие в советском музыкознании, эта книга раскрывает перед читателем во всей полноте облик великого русского композитора.