Выпуск № 4 (437) | 1975 - страница 42

ческие особенности оперных и фортепианных произведений ¹.

Весной 1944 года состоялась сессия, посвященная 100-летию со дня рождения Н. А. Римского-Корсакова. Как и в предыдущий раз, творчество художника старались осветить всесторонне. Его романсы пела большой мастер вокального искусства В. Павловская-Боровик; А. Каменский исполнил фрагменты из «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии» в собственном переложении для фортепиано ². На всех четырех научных сессиях присутствовали не только сотрудники института, но и гости из консерватории, училища, музыкальных школ, радиокомитета, а также другие представители музыкальной общественности. В небольшом помещении, предоставленном для заседаний, еле могли разместиться все желающие.

В связи с празднованием юбилея Римского-Корсакова институт должен был организовать выставку в Большом зале филармонии. Выставку поручили сделать музыковеду А. Бихнер, художнику В. Белкину и мне. Первая взяла на себя хозяйственные заботы, второй — оформление витрин и стендов, мне надлежало сделать экспозицию. Опыта — никакого, знаний — маловато, на научную помощь рассчитывать не приходилось. Хотелось показать жизнь и творчество композитора не только фотокопиями, но и подлинными материалами. И я «размахнулась» на экспозицию, потребовавшую всех фойе филармонии, не учтя, что достать материал в военное время — почти невозможно. Выручили работники института — Л. Кутателадзе, Н. Каценеленбоген, консерватории и, в особенности, театральной библиотеки. Они помогли сделать фото, достать нотные рукописи, письма, документы и даже подлинные эскизы декораций к операм Римского-Корсакова работы И. Билибина, любезно предоставленные его вдовой, тоже художницей.

Материал я расположила хронологически, сочетая этот принцип с тематическим. Кроме общих стендов, освещающих жизнь и творчество Римского-Корсакова в целом, были специальные: почти для каждой оперы, для оркестровых, камерных жанров, для дирижерской, педагогической, общественной деятельности композитора, для портретов его учеников, для Беляевского кружка и т. д.

Выставку делали в страшной спешке. Большой мастер живописи и особенно графики (в частности, шрифта), тонкий художник (близкий к кругу А. Бенуа, неоднократно писавший декорации по эскизам последнего), В. Белкин стремился оформлять стенды по всем правилам высокого искусства. Однако в виду комендантского часа рабочий день был слишком мал, и Белкин не успевал. Надо было помочь ему, оставшись ночевать в фойе филармонии.

Ночевки оказались не из приятных, и не столько из-за холода, отсутствия постельных принадлежностей, узости диванчиков, сколько ...из-за крыс, первых посетителей нашей выставки. Один мой знакомый историк тщетно стремился раньше поймать хоть одну из них «на жаркое», а тут разгуливают, зря пропадают. Что делали они здесь? Непонятно.

Наконец наступил день юбилейного концерта, на который мы так и не попали. Уже звучала музыка, а стенды еще не были готовы. К антракту все же успели, и все закончилось благополучно. Оценка была сверхположительной.

Но возвращусь к вопросу об институтских заседаниях. Многие из них посвящались воспоминаниям. В мае 1942 года с воспоминаниями о Н. А. Римском-Корсакове выступил старший сын его Михаил Николаевич; примерно через год зачитывался доклад дочери композитора Софии Николаевны ³. Но самыми интересными были рассказы ученика и друга Римского-Корсакова А. Оссовского (о них уже говорилось). М. Баринова сделала сообщение о своих занятиях у И. Гофмана и Ф. Бузони ⁴. Б. Вядро поделился музыкальными впечатлениями актера.

В начале 1945 года были заслушаны теоретические доклады, в частности, вернувшихся из эвакуации Г. Римского-Корсакова «Тембр и его художественное значение» и А. Буц-

_________

¹ В программу сессии памяти П. И. Чайковского, проходившей в ноябре — декабре 1943 года, вошли доклады А. Оссовского «Чайковский как национальный художник» (вследствие отъезда автора доклад был зачитан раньше), В. Богданова-Березовского «Чайковский и советская музыкальная культура», Е. Гиппиуса «Стиль фортепианных произведений Чайковского», П. Грачева «Оперное творчество Чайковского» и М. Бариновой «Фортепианные произведения Чайковского» (с ее музыкальными иллюстрациями).

² Сессия, открывшаяся 6 марта 1944 года, растянулась надолго. Доклады, посвященные творчеству Римского-Корсакова, заслушивались даже в начале 1945 года. Было подготовлено четыре доклада А. Оссовского на тему «Римский-Корсаков — учитель, мыслитель, художник, человек» (в том числе «Эстетические воззрения Римского-Корсакова»), М. Янковского «Театр Римского-Корсакова», П. Грачева «Записные книжки Римского-Корсакова» и «Романсы Римского-Корсакова», Э. Язовицкой «Письма Римского-Корсакова ранних лет».

³ С воспоминаниями о Н. А. Римском-Корсакове члены его семьи выступали и в других учреждениях, в том числе и московских.

⁴ См.: М. Баринова. Воспоминания о И. Гофмане и Ф. Бузони. М., 1964.

кого «О логических соотношениях грамматических конструкций музыкального языка». Дополнительную роль играли информационные сообщения, сделанные в разное время Е. Даттель («Новые материалы о Глинке»), М. Гольденштейн («О работе Ленинградского Дворца пионеров») и другими. Обсуждения не носили официального характера. Это были скорее дружеские беседы, непринужденные, полудомашние.

Что касается аспирантской жизни, то в 1941–1942 годах она едва теплилась. Нас, аспирантов, осталось, кажется, всего двое, по одному на каждом секторе. Но и мы, в силу военного времени, вскоре стали считаться окончившими (проучившись всего полтора года, из которых лишь половину времени нормально) ⁵. Занятия в период блокады не отличались продуктивностью: архивы были закрыты, библиотеки законсервированы, темы работ приходилось менять. Время делилось между «военными обязанностями» и учебой.

Вернусь, бывало, домой, затоплю в кухне печку-бедноту ⁶ и предвкушаю блаженный час интеллектуальных наслаждений. Пока варится очередное снадобье (листья одуванчика, хряпа ⁷, столярный клей, каша из опилок и т. п.) — залезу в шубе под одеяло и, осторожно водя коптилкой ⁸ вдоль строчек книги, читаю Белинского, Стасова, делаю заданные переводы. Работала над несколькими монографиями о композиторах доглинкинской эпохи (они остались неизданными). Один из кандидатских экзаменов сдавала в оригинальной обстановке: во дворе института, во время обстрела, сидя на железном карнизе-подоконнике.

Мне часто задавали вопрос: как можно было выдержать все это? Добавочного питания не получала, торговых талантов — никаких, запасов тоже не было. А начиналась дистрофия третьей степени: веки утром открывала руками, ноги тоже руками снимала с постели. Но главное — вся обстановка, в которой приходилось жить и работать. Пока возвращаешься домой из госпиталя или института, насмотришься всяких ужасов. Здания, разрезанные снарядом вертикально, с оставшейся в них мебелью и прочими признаками былой жизни; длящиеся неделями пожары, которые тушить было нечем; грузовики с наваленными в них замерзшими трупами; покойники, завернутые в простыни, оставленные на тротуарах; дети, играющие в «гробики», сделанные ими из песка. И самое страшное, тяжелое, личное, о чем писать невозможно... Как все же вынесла все это — и не свалилась, не сошла с ума?

Главное, что помогало, — духовная атмосфера. В блокаду было не только царство смерти, но и царство величайшей человечности. В то время каждый мало-мальски порядочный ленинградец думал не только о себе, но и о других. Эгоизм был не в моде. Умирала около меня от голода женщина — такая же голодная принесла ей последний кусок сахара и ломтик хлеба. Сварила другая из дохлого кота обед — позвала всех нас на этот необыкновенный пир. Пошла я к реке за водой, выловила из проруби ведром череп — сразу же пришли ко мне на помощь. Опрокинула на Марсовом поле санки с гробом — приползли мужчины, еле живые, помогли поставить его на место. Так поступало в то время большинство ленинградцев.

С 1 августа 1941 года в Доме искусств на Невском проспекте открылись краткосрочные курсы медсестер. Пришли сюда учиться артистки, художницы, музыканты; пришла и я. Нам читали лекарствоведение, терапию, хирургию, обучали уходу за ранеными, знакомили с правилами противовоздушной обороны. Преподавали квалифицированные медики, среди них — известный в Ленинграде гомеопат З. Грекова. Практику проходили в разных госпиталях, работали в перевязочных, операционных. Проведя в госпитале полдня, шла я в институт, оттуда уже домой. Расстояния довольно изрядные (правда, это было не каждый день).

Однажды не прозвонил мой будильник, и я проспала. Идти на практику в первую смену было поздно, пошла во вторую. Подхожу к госпиталю — груда развалин: бомба попала прямо в операционную. Так будильник спас мне жизнь, но тогда его заслуги я не оценила. Постоянные опасности притупляли чувство самосохранения, поведением управляли старые привычки, обусловливая неадекватность реакций. Когда, например, разорвалась бомба около Русского музея, люди не бросились бежать в противоположную сторону, а шагали с угла на угол, по всем правилам уличного движения. Боязнь милиционера оказалась сильнее смерти.

Сотрудники института ежедневно отправлялись на оборонные работы, а те, кто по здоровью был непригоден, несли различные дежурства. Я днем дежурила на крыше института, ночью — в его помещении. С коптилкой

_________

⁵ Почти вся моя послевоенная жизнь была также связана с институтом, где я проработала 30 лет в качестве старшего научного сотрудника музыкального сектора.

⁶ Так называлась крошечная железная печурка, которую ставили на бездействующую плиту, используя ее дымоход.

⁷ Зеленый капустный лист, обычно выбрасываемый.

⁸ Пузырек с маленьким фитильком, опущенным в керосин, глицерин или в какое-либо иное горючее.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание