Выпуск № 4 (437) | 1975 - страница 43

обходила все здание, всматриваясь в каждый угол. Дежурила и по жакту — процедура, томительная крайним бездействием. Сидишь на чердаке или на улице, ничего не делая, время тянется медленно, на душе нудно. Спасали только бумага и карандаш. Но раз ракетчика все же высмотрела и соответствующие меры приняла.

Как-то со мной в начале блокады произошел такой случай. Возвращаясь вечером домой, застряла из-за тревоги около большого завода и вместе с другими укрылась в ближайшей к нему траншее. Она была комфортабельной: зигзагообразная, крытая тесом, и даже со скамейкой. Сидим, молчим, ждем... Но вот чуть слышный звук немецкого самолета. Все ближе и ближе, совсем близко. Сбрасывает зажигательные бомбы, траншея загорается с двух сторон. Но паники нет, уже ко всему привыкли. Затушили огонь, и опять ждем... Снова приближается самолет, сбрасывает на этот раз «настоящую» бомбу. Жужжащий звук на резком crescendo, потом fortissimo и, наконец, sforzando разрыва. Завод горит — бомбят именно его. Когда самолет прилетел в третий раз, не было сомнений — надо прощаться с жизнью. Сбрасывается бомба; я невольно сжалась, присела на корточки. Что-то рухнуло на голову. Засыпана. Это хуже чем смерть. Но все же, жива я или не жива? В правой руке портфель, левая свободна. Осторожно веду ею «по боковой линии», снизу вверх. Жива? Нет, не жива. А может, жива?? (Потом узнала, что так рассуждали и другие.) Дошла рукой до головы. На ней что-то огромное и тяжелое. Значит, засыпана... Но вот «земля» на голове зашевелилась, сдвинулась в сторону. И тут все объяснилось: на голове моей сидела толстая особа с огромным мешком хряпы в руках. От страха она не сообразила, что села кому-то на голову; не сообразила и я. Смешно стало лишь часа через два, когда пешком добралась домой.

Ленинградцы переживали блокаду по-разному вследствие разной конституции, здоровья, характера, степени выносливости и иных обстоятельств. Не все, конечно, могли вынести выпавшие на их долю испытания. У некоторых голод вытеснил все человеческие чувства. Они думали только о еде, видели во сне только еду. Я знала людей, собиравших крошки хлеба на улице, чтобы, накопив за неделю десертную ложку, сразу съесть. Но те ленинградцы, чью жизнь поддерживала вера в правду, победу, — «питались» сводками Информбюро и напрягали остатки сил, чтобы выдержать до конца. Не всем это было суждено. Еще в начале войны погибли от голода А. Финагин, А. Будяковский, Р. Мервольф, Н. Извеков. Талантливый теоретик В. Верв, из последних сил выполняя порученное задание, умер от голода на посту. То же случилось с Н. Полаком и чуть не случилось с М. Бариновой. Потеряв хлебную карточку, она дошла до последней степени дистрофии и попала в больницу как умирающая. Но к счастью выжила и, как другие музыканты, победила смерть. Во многом им помогало творчество. Оно давало жизненную энергию, снижало остроту отрицательных переживаний, подчиняло эмоции интеллекту. Ярчайший пример — Б. Асафьев, создавший в блокадном Ленинграде свой капитальный труд «Музыкальная форма как процесс» (книга вторая), монографию «Глинка» и ряд других работ.

Думается, что крайне разнообразная творческая деятельность помогала жить и А. Оссовскому, Он читал публичные лекции в лектории Горкома ВКП(б), выступал в госпиталях, на военных кораблях, в учебных заведениях, делал научные доклады в институте, писал исследовательские работы и воспоминания, консультировал оставшуюся еще аспирантку (автора данной статьи). Не менее важное — руководство институтом, центром музыкально-театральной науки в осажденном городе. Во время блокады, когда основной контингент сотрудников наполовину растаял, Оссовский объединил вокруг него оставшихся «одиночек от искусства» — будь то музыковеды, исполнители, педагоги или только близкие к музыке лица. Все эти «попутчики» органически слились с нашим коллективом, стали членами нашей семьи, помогли активизировать работу. Всегда приветливый, ко всем внимательный, никому не отказывавший в помощи и совете и неизменно деятельный, Оссовский умел поддерживать в людях искру творческого горения.

Труды, написанные ученым в военные годы, отличались глубиной содержания, свежестью научной мысли, патриотическим пафосом. В них изучались исторические проблемы, прослеживалось влияние русской музыки на музыкальную культуру Запада («Русская музыка и Запад», «Советская музыкальная культура и фашизм», 1942; «Патриотические идеи и героизм русской музыки», 1944; «Мировое значение русской музыкальной культуры», 1945). Большое значение имели исследования Оссовского, посвященные почти неизученным темам («Музыкальная культура Англии и США», 1942; «Русская мысль о музыке в XVIII веке», 1944). На материале переписки и личных воспоминаний о Н. А. Римском-Корсакове Оссовский нарисовал живой портрет композитора; анализируя же его произведения, создал интересные исследования «Н. А. Римский-Корсаков и русская культура» (1944),

«Римский-Корсаков — учитель, художник, мыслитель, человек» (1945). С большой сердечностью и убежденностью написаны его работы о других деятелях русского музыкального искусства («П. И. Чайковский», 1943; «Б. В. Асафьев», 1944). Не случайно в эти годы Оссовский был избран членом-корреспондентом АН СССР (1944) и стал членом консультационной Комиссии при Отделе научно-исследовательских учреждений Комитета по делам искусств (1944). Тогда же он был награжден и орденом Трудового Красного Знамени (1945).

Вероятно, именно творческий труд спасал и Ю. Кремлева. Больной, на костылях, он должен был выкупать по карточкам продукты, носить на пятый этаж воду, выстаивая за ней большую очередь на улице у крана. Товарищи пытались помочь, но это не решало проблемы. Однако Кремлев не только не падал духом, но продолжал интенсивно работать. Он ухитрился во время войны даже написать и защитить диссертацию. Защитил ранее написанную диссертацию и К. Вертков, получив на несколько дней отпуск из армии.

В годы блокады Кремлев писал ранее задуманные большие исследования («Очерки развития русской мысли о музыке первой половины XIX века», «Советская фортепианная музыка за 25 лет», «О польской музыкальной культуре», «Об отражении действительности в музыке» и другие). Однако, не имея возможности в тех условиях обнародовать их, публиковал только рецензии на концерты и спектакли в «Ленинградской правде», «Смене», «На страже Родины». Так, в 1943 году были напечатаны его статьи «На концертах пианистки М. В. Юдиной» (Юдина — учитель Кремлева), «Новые произведения ленинградских композиторов», «Сорочинская ярмарка». Новый спектакль театра Музыкальной комедии» ⁹; ряд статей увидел свет в 1944 году.

Именно в годы блокады Кремлев начал сочинять музыку (в 1941 году появились его Первая фортепианная соната и «Вальсы зимних сумерек» ¹⁰), продолжал заниматься живописью, писать стихи, которые, как и его музыкальные сочинения, отличались душевным равновесием, нравственным здоровьем. Стихи и рисунки Кремлева специалисты считали профессиональными. Одно время он даже преподавал, хотя и не любил это занятие. Творчество было для Кремлева истинным «эликсиром жизни».

Если отеческие заботы об институте осуществляли в годы войны А. Маширов и А. Оссовский, то повседневные материнские — Н. Селезнева. Вдова умершего профессора, она попала в институт как работник буфета, но вскоре сделалась своим человеком и стала жить здесь. Бывало, кончается научное заседание — а слышно уже позвякивание посуды. Это Селезнева греет чайник или варит добытую на талоны полусъедобную кашу, чтобы согреть горячей едой и ласковым словом замерзших людей. Помогала она и в ночных дежурствах. Особенно опекала неприспособленных к жизни одиночек — П. Грачева, Г. Римского-Корсакова и других.

Другим «попутчиком», прочно вошедшим в семью института, был В. Кауфман, автор работ по психологии музыки. Никогда не пропускал он ни одного заседания и всегда горячо участвовал в обсуждениях. Энтузиаст и фанатик, влюбленный в свою науку, он увлеченно говорил о ее проблемах, используя некоторых из нас в качестве «кроликов» для экспериментов.

«Попутчицей» была и ныне здравствующая камерная певица Е. Альбова, всегдашняя участница наших концертов, в которых она исполняла и классику, и произведения институтских авторов. Большая исполнительская культура, художественный вкус и артистизм — характерные черты этой ученицы знаменитого М. Бихтера.

Концерты стали устраиваться в институте примерно с 1944 года; в период блокады музыка в нем почти не звучала. Иной раз пели только девушки из батальона ПВО: Л. Кутателадзе составила из них концертную бригаду для выступлений в госпиталях. К 1944 году многое изменилось: начали возвращаться старые сотрудники, коллектив института несколько пополнился и обновился. Ученым секретарем снова стал Н. Заторный, приступивший вскоре к осуществлению ценного издания — собрания фортепианных произведений Глинки; жена его, выдающаяся ленинградская артистка Н. Комаровская, не раз потом доставляла нам огромное удовольствие художественным чтением отрывков из классических произведений. Вернулся в институт М. Глух, ставший одним из любимых композиторов Ленинграда; появились М. Янковский, известный специалист по оперетте, Е. Ласточкина, автор первой советской брошюры об О. А. Петрове. Возвратился Р. Островский, благодаря которому бесценный исторический памятник музыкальной культуры — коллекция музыкальных инструментов института — был сохранен, реставрирован и подготовлен к демонстрации на постоянной выставке; Работа стала более ин-

_________

⁹ «Ленинградская правда», 1943, №№ 47, 77, 293.

¹⁰ Соната, посвященная памяти Моцарта, опубликована в сб.: «Сонатины и вариации для фортепиано». Вып. 1. М., 1968; «Вальсы зимних сумерек» (5 пьес) изданы посмертно в сб.; «Ю. Кремлев. Пьесы для фортепиано». Л., 1971.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание