Выпуск № 4 (437) | 1975 - страница 44

тенсивной и разнообразной. Одним из признаков оживления ее были концертные «четверги».

Композиторами и исполнителями являлись в основном сотрудники института; публика — они же со своими друзьями и неинститутскими музыкантами. Размещались обычно в кабинете директора, сидели не рядами, а как попало; всем было хорошо и уютно. Слушали со вниманием, с наслаждением, переносясь в иной мир — светлый и радостный. Было, помнится, два авторских концерта Ю. Кремлева с одновременной выставкой его рисунков, концерты П. Грачева, Г. Римского-Корсакова и несколько смешанных, в которых рядом с их сочинениями звучала музыка Чайковского, Римского-Корсакова, Прокофьева. Солистом-пианистом выступал Ю. Кремлев; аккомпанировали все упомянутые авторы и А. Ступель; пела, как уже говорилось, Е. Альбова ¹¹.

Проводились также вечера, связанные с памятными датами; они начинались докладами и заканчивались музыкой. 30-летие со дня смерти А. К. Лядова отмечалось докладом Ю. Кремлева и выступлениями В. Нильсена (фортепиано), М. Белякова (скрипка) и Е. Альбовой. На вечере памяти В. Ястребцева с воспоминаниями выступил Г. Римский-Корсаков, романсы Ястребцева спела Альбова. Вечер памяти В. Каратыгина тоже открывался воспоминаниями, после чего звучали его романсы (докладчик и исполнительница — те же).

Особо хочется остановиться на выступлениях уже неоднократно упоминавшейся мною М. Бариновой, которая временно оказалась в стенах института. Опытный методист, она и здесь продолжала консультировать музыкальных педагогов, приходивших к ней за помощью и советом. Занятия происходили в форме лекций-концертов. Выступала она и с докладами (например, «Опыт занятий с заочниками»); писала методические работы ¹².

Прекрасная пианистка, ученица Гофмана и Бузони, а по композиции Римского-Корсакова, Баринова проявила себя в блокаду и в ином, неожиданном для нас плане. Как-то в праздничный день, как бы «за чашкой чая», она села за рояль и стала на заданные темы импровизировать. Но какая это была импровизация! Не шаблонная, надуманная, а подлинно творческая, вдохновенная, художественно совершенная. К тому же, выдержанная в заданном нами стиле — помнится, шумановском.

19 июля 1942 года Баринова дала сольный концерт в Камерном зале Кукольного театра имени Деммени. Играла она Шопена. Зал был переполнен, концерт прошел блестяще, пять раз бисировала. Вернулась домой, переживая радость творчества, с большими букетами роскошных цветов. Но тут начался артиллерийский обстрел. Вблизи снарядом разрушило здание. Воздушной волной выбило стекла окон. Со звоном полетели они, обсыпав пианистку и цветы стеклом и пылью. Таков был финальный «аккорд» блокадного концерта. Пришлось забить окна фанерой и долго еще жить в полумраке...

Примечательно, что в это страшное время почти все ведущие музыканты осажденного города оставались на посту, щедро отдавая свое искусство людям. Из чувства долга перед Родиной и в силу внутренней потребности единения с народом и творческого общения с ним. Творчество являлось для этих деятелей искусства «духовной опорой», и, сами получая многое от творчества, они очень многое давали окружающим.

О той роли, которую играла музыка в дни войны, о том, в какой мере она оказывалась необходимой, писали многие. Поделюсь только двумя воспоминаниями.

Опустевшая квартира. Одни умерли, другие на фронте, третьи уехали. Раньше здесь звучали шутки, смех, музыка — теперь тут мертвая тишина. На стенах комнат толстый слой инея. В бывшей столовой — морг. По две недели лежат трупы близких, пока их удается похоронить. Мертвое царство в мертвом доме. Живу в кухне одна. Чтобы не сойти с ума, иногда громко разговариваю — нужно слышать звук человеческого голоса. Радио не работает.

Вдруг поздно вечером кто-то постучал в дверь. Открываю — два командира. Один знакомый, другой нет. Оба с ленинградского фронта, здесь на несколько часов в командировке. Пришли попрощаться и отдать сухой суточный паек, взятый вместо талонов в столовую. Завтра выступают. Операция столь опасная, что живыми вряд ли вернутся. Просьба: музыки на прощанье...

Давно молчит фортепиано в замерзшей комнате. В мертвом доме звуки музыки было бы страшно слышать. Да и руки — таскают ведра, рубят дрова, возят покойников... Как же

_________

¹¹ В институтских концертах из романсов Ю. Кремлева исполнялись «Лениво дышит», «Есть в осени первоначальной»; П. Грачева — «Кинжал», «Звезда», «Романс», «Сосед», «Широк и желт», «Ни в лодке, ни в телеге»; Г. Римского-Корсакова — «Светлица», «Сольвейг», «Браслет», «К моей звездочке», «Встану я в утро туманное», «Мой милый, будь смелее». Думается, что эти произведения, так тепло принятые в годы войны квалифицированными слушателями, заслуживают опубликования, хотя бы как памятник незабываемым дням блокады.

¹² Методические советы М. Бариновой частично опубликованы посмертно в кн.: М. Баринова. О развитии творческих способностей ученика. Л., 1961.

играть ими? Но пришедшие очень просят, и отказать им нельзя. Идем в комнаты. Открываем инструмент. Достаю рапсодии Листа, «Карнавал» Шумана и что-то Чайковского — все «по специальному заказу». Один из командиров коптилкой водит по нотным строчкам, другой переворачивает страницы. Окоченевшие пальцы играют совсем не то, что написано. И все же благодарят горячо, от всей души. По-видимому, музыка, даже в таком ужасном исполнении, влила в них бодрость, энергию...

Вспоминается и такой случай. В один хороший летний день пошла я проведать знакомого пианиста, попавшего в дом хроников около Смольного. Во дворе, на скамейках, под деревьями сидели мужчины, ставшие навеки калеками из-за войны. Все они искренне веселились, радовались солнцу и жизни. Один залихватски играл на баяне русскую плясовую, другой лихо отплясывал под музыку. Он был безногий: два обрубка выше колен. Опираясь ладонями о землю и пружиня руками, он подбрасывал тело в воздух, наслаждаясь своей пляской. Ужас наводило это веселье — буйное, удалое, неуемное. В нем не было и тени насмешки или презрения к пляшущему. Напротив, зрители с огромным сочувствием, а может, и с завистью, смотрели, поражаясь его искусству. Они были болельщиками, переживавшими вместе с танцующим огромную радость бытия. И все это делала музыка, могучее средство эмоционального воздействия. Даже в атмосфере полного отчаяния и безнадежности она смогла дать людям надежду...

Прошло три десятилетия. Жизнь вошла в свою колею. Годы ленинградской блокады стали историей. Теперь, на расстоянии, можно дать объективную оценку событиям и поведению людей. То были героические страницы русской истории, незабываемое время высокого морального подъема, торжества гуманизма.

Теоретик Н. Привано, находясь раненым в госпитале, говорил мне: «Как мы не умели ценить жизнь! И как ничтожны были наши споры, столкновения, страдания в сравнении с тем, что принесла война». Действительно, на фоне тех событий наши сегодняшние огорчения показались бы совсем незначительными. Блокада учила мыслить и чувствовать «большими масштабами», философски относиться ко всему.

Искусство увековечило страницы жизни осажденного города. Седьмая симфония Шостаковича, «Кружевница Настя» Трамбицкого — глубоко правдивые произведения, переносящие нас в напряженную атмосферу блокадных переживаний, заставляющие почувствовать трагизм и героику тех лет. Но, думается, этого мало.

Искусство не раз создавало героические образы, беря их из реальной жизни, и тем приближало их к сознанию народа, делало более осязаемыми и долговечными. Блокада выдвинула новые героические темы, показала самоотверженных людей, отдельные штрихи из жизни и деятельности которых могли бы способствовать созданию обобщенных художественных образов.

Среди таких людей были и музыканты. Их было много, но почти никого не осталось. Они с оружием в руках сражались на фронтах Великой Отечественной войны и погибали, защищая русскую землю. Они сражались и в тылу, борясь за сохранение культурных ценностей и защищая родное искусство. Так делали очень многие, в частности Э. Язовицкая, спасавшая вместе с другими ценный архив Э. Направника, оставшийся у его дочери, погибшей в блокаду. Все эти люди — герои от искусства, без громких слов выполнявшие свое благородное дело. Музыканты боролись с фашизмом по-своему, оружием искусства. А сила его — огромна.

Забывать об этих людях никак нельзя. Все созданное ими должно звучать и издаваться, хотя бы в знак благодарности и уважения к тому, что они сделали. Необходимо и другое, о чем уже говорилось: создание художественных образов и даже целых художественных произведений, навеянных судьбами этих героев-музыкантов. Верю, что это будет. Но когда?

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание