которые считал совершенно необходимыми для правдивой передачи правдивого, непридуманного чувства. Здесь сказалось и его изумительное знание народной музыки, этого чуда из чудес, волшебным образом сочетающего в себе прекрасное с практически необходимым. Дух народной музыки в сочинениях Виктора Николаевича — как кровь, которую нельзя извлечь иначе, нежели поранив живое тело.

Совесть не позволяла Виктору Николаевичу настойчиво добиваться изданий, постановок, исполнений. Зато она побуждала его бросать творчество и с головой отдаваться депутатским делам, одинаково вникать как в самые мелкие, так и в самые трудные просьбы. Для человека скромного, стеснительного это означало всего достигать лишь своими руками.

Очень, очень нужно, чтобы жила память о Трамбицком, чтобы жило его творчество. Надо его печатать, издавать, петь. То есть проявлять уважение не только к его работе, но и к своей, к нашей работе, к работе тех, кто придет после нас...

А теперь еще немножечко о величии и славе. В жажде того и другого люди иногда совершают удивительные вещи: неделями сидят на столбах, поют с эстрады ужасающие песенки или тоннами пишут пустые сочинения во всех жанрах, так что получается не сочинитель, а нечто вроде ворот, готовых скрипеть от каждого чихания. А что если ты просто болтун и давно уже всех утомляешь? Благороднейшие умы человечества творили с мыслью о народе, но никто из них не стоял, да и не мог стоять к нему столь близко, не мог так, впрямую, рассчитывать на внимание миллионов людей, как это дано нам. А многим ли мы служим этим миллионам? Все чаще кажется, что не нужно писать и делать «удивительных вещей» — не все удивительное обязательно прекрасно. Прекрасное рождается только из необходимого, а необходимое сейчас — заинтересовать как можно больше людей нашей работой.

Очень сильно стали мы увлекаться «игрой». Игра сама по себе — вещь важная, она всегда привлекала и будет привлекать своей абсолютной ясностью, понятностью цели. Но ведь не все в жизни игра. И хорошо бы научиться спрашивать себя: не слишком ли заигрался, не слишком ли себя навязываешь, позволяет ли это совесть? Если нет — лучше промолчать, уступить место более достойному. Потому что, возвышая других, возвышаешься сам. В этом смысле значение примера подлинных мастеров отечественной культуры, в том числе Трамбицкого, непреходяще. Оно состоит в осознании ответственности перед слушателем, в постоянном ощущении долга перед ним, в сохранении, несмотря на все невзгоды и изгибы судьбы, полного единства интересов личности и интересов дела, которому эта личность призвана служить. Жизнь, прожитая в музыке и для музыки — ради других, а не ради себя самого, без чванства, без трескотни, без спекуляции, — что может быть чище и величавее?..

...Он был одним из организаторов Уральской консерватории, одним из первых ее профессоров. После оперы «Орлёна» Мясковский сказал: «С Вами придется считаться». У него талантливые, своеобычные ученики. Честное слово, с годами их будет больше.

М. Бялик

ГАРМОНИЯ ГРАЖДАНСКОГО И ЛИЧНОГО

Имя Виктора Николаевича Трамбицкого я знал задолго до встречи с ним. Еще в детстве я слышал некоторые его сочинения. Среди моих консерваторских педагогов были музыканты, учившиеся у Виктора Николаевича и сотрудничавшие с ним, — они всегда говорили о нем с трогательным и глубоким почтением, и это чувство передалось мне. Знакомство же наше произошло случайно: в 50-е годы, в Москве, во время одного из творческих смотров. В старом здании Союза композиторов на Миусской шел концерт, и в антракте мы оказались в кафе за одним столиком.

«Как понравилось Вам только что прозвучавшее сочинение?» — спросил меня Виктор Николаевич. Я ответил, обратив внимание собеседника на одно показавшееся мне примечательным место. «Вы имеете в виду F-dur'нoe проведение побочной гобоем, рожком и фаготами?» — уточнил он. И далее, оценивая произведение, говорил о нем так, словно бы перед ним лежала партитура, тщательно прочитанная и проанализированная. На самом же деле, я знал это, сочинение было для него новым. Удивительная память его запечатлела музыку с точностью почти буквальной. В ту пору я, начинающий критик, был сильно озабочен тем, чтобы избежать произвольности в оценках, каковую частенько ощущал в высказываниях коллег, — и не от злого их умысла она проистекала, а по большей части от того, что музыка запечатлевалась в их восприятии лишь приблизительно, расплывчато. Способность Виктора Николаевича объективно и точно фиксировать музыкальные впечатления поразила меня.

Природа одарила Трамбицкого великолепной памятью и редким слухом, чрезвычайно чутким к оркестровым тембрам. Вот любопытный случай из его детства. Восьмилетним мальчиком он узнал названия инструментов и познакомился с их звучанием. Прослушав в исполнении гастролирующей оперной труппы «Евгения Онегина», будущий композитор взял клавир и разметил в нем инструментовку, притом безошибочно! В зрелые годы его «хобби» было выверять оркестровые партии: в нотах известнейших сочинений, игранных опытными музыкантами под управлением придир-

чивых дирижеров, он умудрялся отыскивать прежде незамеченные ошибки.

Однако же, я избегаю, говоря о восприятии Виктором Николаевичем музыки, употреблять слово «фотографическое»: богатые природные данные он развил в умение сразу же, при первом знакомстве с музыкой, глубоко осознавать ее. Восприятие Трамбицкого было не фотографическим, а аналитическим. Позже я узнал, что проблемы музыкальной памяти серьезно занимали Виктора Николаевича в теоретическом плане. По моей просьбе он готовился сделать доклад об этих проблемах на заседании музыковедческой секции Ленинградского Союза композиторов, но, к несчастью, не успел...

Мне выпала радость не однажды совершать прогулки с Виктором Николаевичем в милом Репино, беседовать с ним, читать в рукописях его замечательные труды, музицировать. По-прежнему восхищаясь его даром мгновенно разбираться в музыке любого стиля, все чаще теперь я обращал внимание на иную сторону его отношения к искусству. Все возвышенное — природа, люди, поэзия, театр, музыка — рождало в его душе глубокий отзвук. Прекрасная стихотворная строка могла вызвать у него на глазах слезы, он пытался скрыть их, а если не удавалось, признавался, что красота трогает его необычайно, обладает над ним высшей властью.

Впрочем, в таком признании особой нужды не было: благородство души художника отразилось в его творениях, особенно в опере «Кружевница Настя» (по К. Паустовскому). Мир первозданной природы Севера и мир живущих среди этой природы чистых сердцем людей: мужество блокадного Ленинграда; спокойная, маскируемая юмором самоотверженность бойцов на фронте — все это воплотилось в музыке на редкость искренной и поэтичной. Критика уже отмечала, и справедливо, близость образа главной героини оперы образам Джульетты и особенно Февронии ¹. Настю Трамбицкий одарил красивой и разнообразной музыкой. Замечательна тема, впервые звучащая во Вступлении. Она — из тех редких, счастливых тем, которые, кажется, не сочинены, не придуманы, а словно сами явились на свет, и не явиться не могли. В ней выражено чувство цельное, всепоглощающее и в то же время полное контрастных оттенков: уверенность и робость, радость и печаль, покой и волнение, нетерпение и желание продлить мгновенье. Можно было бы обстоятельно проанализировать эту тему и в развертывании ее мелодии, в мерцании гармонических отклонений найти материальное обоснование для каждого из оттенков. Но не стоит этого делать, потому что вряд ли анализ откроет тайну отличия мелодии скомпонованной от мелодии, явившейся композитору в момент озарения.

В связи с 30-летием разгрома фашистских войск под Ленинградом и снятия блокады, «Кружевница Настя» после длительного перерыва вновь была дана на сцене Кировского театра — правда, не целиком, а в виде, так сказать, сюиты. И подумалось: мы не избалованы в последние десятилетия талантливыми операми, отчего же судьба этой, одной из лучших, складывается неблагоприятно? Я убежден, что «Кружевница Настя» достойна идти на нескольких сценах, она принесла бы радость и многим исполнителям, и многим, многим слушателям. Близящееся 30-летие Победы могло бы стать хорошим поводом для возобновления в полном виде как «Кружевницы Насти», так и еще одной, последней оперы Трамбицкого — «Память сердца» по повести Ф. Кнорре. Фабулы обоих сочинений в чем-то родственны: в них запечатлена история первой любви, пронесенной героями через испытания и разлуку.

Деятельность Виктора Николаевича была проникнута сознанием общественного долга. Гармония гражданского и личного была для него чем-то само собой разумеющимся: отсюда естественно проистекало стремление выразить эту гармонию в судьбах оперных героев. Ему особенно удавались женские образы. Катерина из «Грозы», Настя, героиня «Памяти сердца» Елена (к ним, вероятно, можно присоединить еще Анну из ранней оперы «Орлёна», недавно вновь поставленной в Свердловске) — женщины сильные, бескомпромиссно цельные, словно озаряющие жизнь окружающих людей. Их музыкальные портреты — достойное продолжение великолепной галереи женских образов, созданной композиторами-классиками.

Мне не раз доводилось слушать «Память сердца» в авторском исполнении — и отдельными фрагментами по ходу их создания, и, после окончания клавира, целиком. Виктор Николаевич играл и пел свои сочинения охотно. Он очень внимательно (и внимание это, чувствовалось, было непоказным) относился к замечаниям и пожеланиям слушателя, искренне радуясь, если музыка вызывала интерес. Есть в опере эпизоды, которые он считал удачными и гордился ими: это лирико-драматические картины встречи героев, это последний монолог Елены, это «сцена на сцене» — приезд актеров на фронт гражданской войны с представлением о Парижской коммуне.

Очень существенным для Трамбицкого фактором была индивидуальная характерность речи персонажей. Он считал, что школой мастерства интонационных характеристик послужила для него в свое время работа над «Грозой». Приступая к этой работе, он поначалу собирался подвергнуть текст драмы весьма существенной переделке, заменив прозу стихами. От этой затеи композитора отговорил В. Мейерхольд (они были знакомы на протяжении многих лет; в молодости Виктор Николаевич работал пианистом в студии выдающегося режиссера). Мейерхольд настоятельно советовал писать музыку на неизмененный текст Островского, и Виктор Николаевич впоследствии говорил, что очень благодарен ему за эту рекомендацию. Действительно, необходимость распеть живое, неповторимо самобытное слово побудила композитора к поискам многообразных по смыслу, психологически достоверных интонационных комплексов.

«Память сердца» отмечена высокой культурой музыкальной драматургии. Ей, как и вообще операм Трам-

_________

¹ См.: Ю. Корев. «Кружевница Настя». «Советская музыка», 1964, № 4.