Выпуск № 4 (437) | 1975 - страница 52

знают в Ленинграде как исполнителя широчайшего репертуарного размаха; среди артистов среднего поколения вряд ли назову другого со столь сильным просветительским темпераментом, столь сильной страстью к репертуарным приобретениям! Несколько сезонов подряд Аронов вел большие концертные циклы под разными названиями (о них писали в музыкальной печати), включив в свои программы, без заметных пропусков, все стили и всех авторов традиционного фортепианного репертуара и сверх того — много современной советской музыки; не знаю, кто еще брался за осуществление подобных циклов. Аронов, разумеется, универсал; чтобы обнаружить его репертуарные пристрастия или особые удачи в каких-то стилях, надо быть постоянным и многолетним его слушателем. Являясь таковым, могу назвать неожиданные имена — например, Ф. Э. Баха, Вебера. Но, конечно, Аронов представляет любую музыку с равной ясностью и законченностью. Культурнейший, щепетильнейший профессионал («выделка» фактуры — это его постоянная забота, забота — до боли, что прямо поражает при репертуарной ненасытности артиста), умный и умелый рассказчик музыки — желанное лицо на любой пианистической эстраде, уместная фигура в любом пианистическом созвездии!

Фортепианный вечер Аронова в сезоне 1973/74 года дал почувствовать, что артист немного устал от репертуарных «захватов». Ему хочется спокойно и тихо посидеть на эстраде (хотя одному богу известно, какой ценой даются эти спокойствие и тишина!), а, с другой стороны, хочется «поиграть» в полное свое удовольствие, совершенно раскрепоститься! Вот и наступает черед шубертовской Сонаты ор. 122 — сосредоточенность, лиризм, хотя порой и мелькнет ощущение: Аронов словно в роли пианиста-шубертианца, он словно показывает, «как играют Шуберта шубертианцы» (издержки универсального ароновского пианизма, игры-показа разнообразнейшей музыки?). Вот и наступает черед Второй рапсодии Листа в собственной обработке: хочется побыть и виртуозом, немного и позабавиться, и позабавить. Это, в общем, хорошо удается артисту, хотя мне всегда в подобных случаях слышится мотив «состязания», чуть-чуть роняющий, по-моему, артиста: «А я тоже умею так! А я не хуже других!» Если эти «другие» — Горовиц, то, конечно, «хуже», а если это условная фигура конкурсного виртуоза-лауреата, то Аронов настолько «лучше», что не стоит и состязаться. Он «лучше» как культурнейший профессионал ленинградской школы!

Теперь — ученики профессора М. Хальфина, музыкальные «внуки» С. Савшинского. Из ленинградских пианистов среднего поколения — Александр Ихарев. Слух успокоенно внимает его игре, успокоенно и благодарно: отчетливость, смиренность, абсолютная полнота текста: вас не обманут, не предадут, не столкнут с пугающими, и чаще всего неоправданными, неожиданностями... «но и не зажгут, не взволнуют, не приблизят к бездонным тайнам музыки», — предположит опытный читатель музыкальной критики. Он будет прав, но не вполне: «не зажгут» — возможно, но к «тайне» приблизят, ибо порядок есть глубочайшая тайна музыки, а когда у Ихарева и в Шумане («Симфонические этюды»), и в Листе (Соната h-moll) ⁴ вы слышите прежде всего порядок, то вам приоткрывается что-то новое и в самих этих великих озарениях роман-

_________

⁴ Беру одну из последних по времени ихаревских программ (апрель 1974 года).

тического духа, и к «тайне музыки» вы придвигаетесь чуть ближе...

Ихарев хорошо рассчитывает архитектонику больших композиций, но при этом он не эгоистичен, скорее простодушен: все покажет, ничего не утаит, не скомкает, даже если что-то в сочинении ему немило или попросту — трудно (при небольших руках это не редкость в романтическом репертуаре). Другое дело, что рельеф музыки становится иногда у Ихарева слишком подробным и можно упрекнуть пианиста в некоторой мелочности, что ли, — к тому же не слишком велико звуковое обаяние его игры, будь оно больше, можно было бы не бояться детализации. Впрочем, это обычно: недостатки как продолжение достоинств.

Ученик М. Хальфина Григорий Соколов — несомненно, самый известный молодой пианист Ленинграда, еще столь недавний победитель III Международного конкурса имени Чайковского, а сейчас уже концертант, объехавший полсвета. Сколько раз на V Конкурсе Чайковского прошлым летом спрашивали меня, ленинградца, разные люди: «Как сейчас играет ваш Соколов?» И какой радостью был для меня этот вопрос, и с какой радостью и убежденностью я отвечал: «По-моему, он играет прекрасно». Он любит инструмент, ласкает его, и инструмент ему благодарен, и мы, слушатели, тоже благодарны ему за деликатность и за ласковое прикосновение — ведь не только же к клавиатуре... Соколов играет много, репертуар его нарастает стремительно и, в конце концов, это и есть путь к характерности, экспрессивности, страсти, глубине — играть как можно больше музыки. Для такого замечательного дарования это путь самый естественный и самый эффективный. И Соколов совершенно не боится характерности, тревоги, пылкости, он не боится за свой пианизм (а ведь за совершенство своего пианизма многим жертвовали в его возрасте и великие артисты); в шопеновских Прелюдиях ор. 28, даже в Этюдах ор. 25 он высоко подымает ценность неповторимого, единственного — хотя и соблюдает шопеновский закон отточенности.

Нет, надоевшие послеконкурсные опасения не подтвердились: Соколов не остался «сен-сансовским» пианистом, сияюще свежим, но легкодумным; он стал пианистом содержательным, сохранив полностью чистоту и честность своего музыкального детства. Мною, во всяком случае, при встречах с Соколовым-пианистом владеет редкое желание (полно я испытал его один раз и написал об этом) ⁵: хочу, чтобы этот пианист сыграл бы всю музыку, которая только написана, чтобы он разгладил складки заигранных сочинений, вернул свежесть репертуару, захватанному множеством рук; неисчерпаемой чистоты и свежести его хватит на это! Что ж удивительного, что я сейчас не хочу пропускать концерты Соколова, что я с нетерпением жду новых его программ. И знаю — не я один!

Ученики Н. Перельмана. К среднему поколению ленинградских пианистов принадлежит Борис Лысенко. На эстраду он вернулся недавно после большого перерыва; тем удивительнее, что артист источает свойства покоя и силы. Замечательные руки: огромные, плотные, они сами наводят на успокоительную мысль о власти пианиста над фортепианной материей. Ритм, волевой и исполненный достоинства. Монументальная

_________

⁵ См. сб. «Рассказы о музыке и музыкантах». Л. — М., 1973, с. 147.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание