Выпуск № 11 (432) | 1974

шая часть партитур, раскрывающих образы гражданской войны, относится к раннему этапу истории советской музыки, когда советскими композиторами еще не был накоплен творческий опыт. Кроме того, произведения о гражданской войне, независимо от их достоинств, отражали тему ретроспективно и не могли отличаться той внутренней остротой, экспрессивностью, которые бывают свойственны непосредственному творческому отклику очевидца на волнующие его события.

В годы Великой Отечественной войны необычайно расширилась и углубилась тема антагонизма «двух миров», тема борьбы идеологий, сомкнувшаяся с темой защиты Родины. Возникли — в том числе крупные, симфонические — сочинения, сочетающие предельную остроту социальной конфликтности с идеями советского патриотизма. Как и в предвоенные годы, многие песни военной поры, в частности таких авторов, как А. В. Александров, В. Захаров, А. Новиков, Б. Мокроусов, М. Фрадкин, В. Соловьев-Седой, Т. Хренников, запечатлели «коллективный характер», «коллективный портрет» советского народа. Только теперь это был уже народ не строящий, а воюющий. В искусстве Соловьева-Седого особенно полно раскрылась очень важная тема дружбы, товарищества. Героям его творчества свойственна присущая многим русским людям скромность, порой даже застенчивость в выражении чувств; они не любят «громких слов», всегда искренни, простодушны (но не простоваты!). Так проявила себя одна из давних традиций отечественного искусства — говорить о большом и важном без пафоса (он бывает нужен, но далеко не всегда).

Во многих крупных многочастных произведениях образ народа показан в сложном драматическом развитии. Это относится прежде всего к симфониям С. Прокофьева, Н. Мясковского, Д. Шостаковича, А. Хачатуряна, Т. Хренникова, А. Баланчивадзе. Симфоническое воплощение позитивного начала шло различными путями. Так, хорошо известно, что в Седьмой симфонии Д. Шостаковича эта задача решается иначе, чем в Восьмой. Если в Седьмой социально-этическая проблематика музыкально более конкретизирована, как говорят иногда — «событийна», то в Восьмой она «сюжетно абстрагирована», взята в более общем, морально-философском аспекте. Отсюда — специфические особенности финала: это не ликование по поводу Победы, а «катарсис», внутренняя разрядка колоссальной напряженности, разрядка, без которой жить дальше было бы нельзя. Важнейшее качество Восьмой симфонии заключается именно в том, что позитивное начало раскрыто в ней через трагедийные и одновременно глубоко человечные образы. Их человечность придает особый смысл картинам горя и страданий. Враг все разрушал на своем пути: одного не в силах он был сделать — уничтожить человеческое в человеке.

Так трагедийность стала выражением действенного народного гуманизма, сочетающего сострадание, скорбь с протестом и борьбой.

Помимо коллективных эпических образов и образов «безымянных» героев, наши композиторы создали обширную «персоналию»; она включает в себя «портреты» конкретных личностей — как реальных, так и вымышленных. И здесь четко наметились героический и лирический аспекты в музыкальном искусстве эпохи войны. Подвиг капитана Гастелло вызвал к жизни такие героические страницы советской музыки, как баллада В. Белого, марш Н. Иванова-Радкевича. Вместе с тем борцы с гитлеровскими ордами предстали и в облике юных девушек, внешне хрупких, но обладающих чистым сердцем и твердой волей. Такова Настя из «Семьи Тараса» Д. Кабалевского. Наиболее волнует в ней именно это сочетание нежности и силы духа. Творческий опыт Д. Кабалевского, как и В. Соловьева-Седого и Т. Хренникова, свидетельствует о том, что и лирика служила общей борьбе с врагом, неся в себе высокую идею и большое этическое содержание.

Советская музыка военных и послевоенных лет запечатлела также образы зла, насилия, агрессии, смерти. Они воплощены уже в некоторых произведениях 30-х годов (Четвертая и Пятая симфонии Д. Шостаковича, «Александр Невский» и «Семен Котко» С. Прокофьева), но в творчестве военного периода,

естественно, обрели исключительную остроту и обобщенность. Здесь опять-таки надо сказать о том, что музыкальные картины нашествий ранее носили ретроспективный характер; поэтому в них не могло быть той эмоциональной психологической заостренности, которая рождается при непосредственном столкновении с драматическими и трагическими событиями. Сказалось и то, что такого врага наша Родина еще не знала — ни в старые, ни в новые времена. Композиторы понимали это. В своем искусстве они противопоставили бесчеловечность фашизма, его бездушность и бездуховность, переходящие в автоматизм «злой машины» разрушения, — высоким гуманистическим принципам.

Хочу еще раз подчеркнуть: да, музыка той суровой поры действительно вторгалась в мир! Вспомнить об этом надо, ибо такое вторжение поучительно для следующих композиторских поколений. Мы теперь нередко сетуем на то, что некоторые авторы в своих инструментальных произведениях — симфонических и, особенно, камерных — уходят от больших жизненных проблем, увлекаются подчас технологическим экспериментированием. А между тем в то время, о котором я вспоминаю, не только советский симфонизм, но и камерная инструментальная музыка несла в себе большое, жизненно важное содержание, если не прямо, то опосредованно связанное с важнейшими сторонами реальной действительности. Можно назвать Девятый квартет Н. Мясковского, Славянский квартет В. Шебалина, Украинский квинтет Б. Лятошинского, фортепианный цикл «24 прелюдии» Д. Кабалевского, его же Вторую фортепианную сонату.

Технологическим экспериментированием тогда никто, по-моему, не занимался — не до того было. Но как обогатились музыкальная образность и выразительные средства нашего творчества! В этой области появилось много нового, смелого, дерзкого. Это новое естественно вырастало из самого существа задач, диктуемых жизнью. Тематика военной действительности чрезвычайно углубила и обострила образную конфликтность советского симфонизма, советской оперы. Богаче стала драматургия симфонических и театрально-сценических произведений. Это сказалось, в частности, на активном развитии начавшегося еще до войны процесса переосмысления традиционного сонатно-симфонического цикла, процесса, изменяющего привычные соотношения частей, их смысловые функции. Сейчас никого не удивит тот факт, что симфония открывается медленной частью, что скерцо представляет собой кульминацию линии «злых сил», что основной музыкально-драматургический конфликт разворачивается не в экспозиции, а в разработке. Тогда это было новым. Отображая «борьбу миров», композиторы пользовались и приемом «вторжения» чужеродных тем, и приемом трансформации основного интонационного материала, при которой одна и та же тема воплощает полярно противоположные образные субстанции. Иногда напряженнейшая конфликтность выражалась не в столкновении разнородного тематизма, а в драматически накаленном развитии одной темы. Мелодический язык, гармония, оркестровка приобретали особенную экспрессивность. Вершиной этих поисков стала упомянутая уже Восьмая симфония Д. Шостаковича — гениальное произведение, на первых порах непонятое и отринутое некоторыми музыкальными и общественными деятелями. Непонимание было вызвано не ущербностью содержания или формы, а их новизной. Использованные композитором выразительные средства в полной мере соответствовали глубочайшему, жизненно правдивому содержанию, но они относились к области первооткрытий и потому нарушали нормы, казавшиеся некоторым незыблемыми. Д. Шостакович впервые освоил интонационные пласты, которые еще не привлекали серьезного внимания композиторов-симфонистов (например, элементарные обороты, напоминающие технические упражнения, экзерсисы; в Токкате из Восьмой симфонии с их помощью воссоздан образ своего рода машины уничтожения миллионов людей). Широко применял композитор сочетания линеарных голосов и гармонических «автономных» пластов, разрушая традиционные представления о логике голосоведения, о соотношениях диссонансов и консонансов, необычно часто прибегал к напряженной звучности крайних регистров, подчеркивал экспрессивную, драматическую функцию ударных инструментов. Написанная кровью сердца, партитура Восьмой — образец подлинного новаторства, противостоящего авангардистским новшествам, в которых нет ни крови, ни сердца, а есть только холодный расчет и погоня за сенсацией...

За годы войны наше многонациональное музыкальное творчество стало более идейно зрелым; вместе с тем расширился диапазон выразительных средств, получили развитие реалистические традиции русской классики.

Великую Отечественную человечество не забудет. Вот почему эта война — вечная тема искусства. Время углубляет наше понимание событий той грозной поры и как бы по-новому освещает их. Сколько было написано о войне романов, повестей, рассказов, пьес! А Константин Симонов в трилогии «Живые и мерт-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание