Выпуск № 10 (407) | 1972 - страница 31

Иллюстрация
Ленский

юного поэта. Юного. Вот что, пожалуй, было самым главным. Действительно, Собинов впервые на русской оперной сцене сумел объяснить порыв чувств, мечтательность и романтическую устремленность своих героев их возрастом, знаменующим переход от отрочества к зрелости, когда как раз происходит становление и характера, и изнутри присущего ему нравственного идеала. В его Ленском не просто ярко заблистали черты героя Пушкина и Чайковского, но впервые столь отчетливо проявились признаки нового творческого мировоззрения, наконец-то захватившего и область, отданную «под контроль» теноров. Не случайно говорил М. Чайковский: «Как жаль, что брат не дожил до такого Ленского. Это как раз то, о чем он в разговорах со мной не раз мечтал, но в возможность чего не верил» (разрядка моя. — И. С.).

Столь же упорно, не жалея ни труда ни времени, искал певец характерный грим Самозванца. Готовясь к исполнению партии Ромео во время длительного пути из Москвы в Милан, он не оставлял без внимания ни одну лавочку букинистов, пересматривая груды гравюр и репродукций в поисках облика «своего Ромео». С такой же истинно охотничьей страстью он «рылся» в кипах и остатках мануфактуры в надежде найти ткани для костюмов. Разве все это не напоминает Станиславского, который ради нескольких подлинных лоскутов старинной парчи и бархата купил на распродаже оптом всю груду тряпичных «отходов», могущих пригодиться для костюмов героев трагедии А. Толстого «Царь Федор Иоаннович»? И не было ничего удивительного в том, что первый же выход собиновского Ромео заставил буквально застыть пораженный зрительный зал, перед которым появилась, словно сошедшая с полотна художника Возрождения, стройная, гибкая, как клинок, фигура юного Монтекки. Мягкие рыжеватые кудри² обрамляли благородный овал лица, глаза из-под темных ресниц смотрели весело и доброжелательно. И особый собиновский тембр голоса, со свойственной только ему манерой звука, помогал создать незабываемый художественный образ человека, до конца преданного своей юношеской романтической мечте... Если вспомнить, что почти в то же время начал свою деятельность в Петербурге, на сцене Мариинского театра, Иван Ершов, то можно смело утверждать: страсть к реформации проникала все глубже в недра русского оперного театра. Любопытно, что попытка великого русского режиссера и актера А. Ленского изнутри реформировать, казалось бы, гораздо более гибкий организм, каким был Малый театр, привела только к незаслуженно ранней отставке самого Ленского от службы. Не получил поддержки и проект реформации того же коллектива, разработанный тогда еще совсем молодым театральным деятелем Вл. И. Немировичем-Данченко.

И вдруг оперный театр, казалось бы «малоповоротливый», закостеневший в неизвестно когда и кем созданных традициях, обросших к тому же инерцией мышления сотен и сотен людей, «взрывается» по всем линиям усилиями одного поколения художников. И уже в одном этом непреходящее значение творчества Леонида Витальевича Собинова. Выше говорилось, что «юность» была одной из наиболее ярких черт, характеризующих образы, созданные певцом. Именно это открывало ему путь к сердцам многотысячных слушателей, будя в них не только трепет за судьбу героя, но и жадное стремление к нравственному идеалу, которое в предреволюционной ситуации 1905 года было очень велико, особенно среди молодежи.

Собинов не случайно стал кумиром студенчества. Его сделала им, помимо демократичности певца, всегда готового (и это было известно всем) прийти на помощь нуждающемуся, прежде всего та страстная пафосная нота борьбы, которая звучала в сердцах многих его героев и звала на борьбу за честь и правду против фальши, насилия, буржуазного лицемерия и ханжества. Этим было пронизано исполнение всех основных его партий — и не только Ленского, но и Ромео, Вертера, Дубровского, Орфея, Лоэнгрина, Влади-

_________

² Кстати, Собинов был несказанно счастлив, когда на фреске Луини обнаружил рыжеволосого юношу. Это сразу подсказало ему цвет парика. Не иссиня-черный, как было принято, а рыжевато-каштановый!

мира Игоревича, Фауста, Надира, Берендея, Вильгельма Мейстера, Фра-Дьяволо... Если вглядеться повнимательнее в фотографии, запечатлевшие Собинова в названных ролях, услышать пускай несовершенную по технике и все-таки неповторимую по характеру самого звука запись его голоса, то можно хотя бы частично представить себе масштабность его творений. Не случайно современники сравнивали Собинова с К. С. Станиславским — доктором Штокманом или В. И. Качаловым — Берендеем и ибсеновским Брандом.

Автор талантливейшей книги «Актерское мастерство в России» Б. Алперс рассматривает удивительный артистический талант П. Мочалова с общественно-социальных позиций, видя в нем своеобразного «глашатая своего времени», носителя того истинно драматического вопроса «быть или не быть», который одинаково волновал Белинского, Аполлона Григорьева и Герцена. Личность сродни мятежному мочаловскому Гамлету создают на оперной сцене начала XX века Шаляпин, Собинов, Ершов. Прошли годы, в зрительный зал пришло новое поколение, вопрос этот не утратил своего значения и в «собиновские» времена и был поставлен вновь тремя непревзойденными мастерами русской оперной сцены с мочаловской дерзкой отвагой и бескомпромиссным вызовом осторожности и «умеренности» русского обывателя...

При такой ситуации каждая черта биографии артиста становится характерной, концентрирующей в себе ответы на многие вопросы современников и особенно наследников. Так, не случайным представляется то, что Леонид Собинов уже в последних классах гимназии выбрал для себя поприще юриста. Не судьи или прокурора, а именно адвоката И хотя не суждено было ему стать служителем Фемиды, но идея «защиты» освещала весь его творческий путь, был ли он пламенным Ромео, отстаивающим любовь от посягательств средневекового уклада жизни семей Монтекки и Капулетти, или опаленным страстью к Шарлотте Вертером, верным одному в своей жизни — любви; умудренным годами, но юным сердцем царем маленького Берендеева царства, считавшим, что нет более тяжкого греха на свете, чем грех измены, или безрадельно, всецело, вопреки разуму и расчету влюбленным в Лейлу Надиром...

Конечно, для того чтобы передать все это многообразие чувств, подчиненных одной идее, мало было быть талантливейшим актером, обладать тончайшим техническим мастерством, надо было прежде всего иметь почти уникальный по характеру звука и по манере звуковедения голос.

И чтобы проверить себя, снова ставишь одну за другой собиновские пластинки. Да, они, как уже говорилось, несовершенны: фон сипит, трещит, верха часто проваливаются. И все же, вопреки всем техническим несовершенствам, торжествует лучезарный, переполненный (так, что кажется, будь он еще немного сильнее, и выплеснется через край), волнующий чувством, завораживающий непревзойденной собиновской кантиленой чарующий лирический тенор:

В сияньи ночи лунной
Ее я увидал
и арфой многострунной
чудный голос мне звучал...

В седьмом номере нашего журнала за прошлый год была опубликована статья Г. Когана «Размышляя о Шаляпине», где ставился практически очень важный вопрос о том, насколько способна запись передать всю многогранность образов, созданных певцом. Автор статьи не без основания утверждает, что записи Шаляпина дают нам лишь частичное представление о его творчестве, так как за пределами их остается вся внешняя, актерская сторона образа, которая у Шаляпина была под стать вокальной.

Пожалуй, это в какой-то, а может быть, даже в еще большей степени относится к записям Собинова, и не только потому, что в техническом отношении они так несовершенны, а потому что созданные и им сценические образы были проникнуты удивительной музыкальной пластикой, притом каждый раз чуть иной, в

Ромео

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ИллюстрацияЛенский

Содержание

Иллюстрация
Ленский