зависимости от воплощаемого характера. Стоит только посмотреть на фотографию Лоэнгрина, где он поэтически плавным жестом прощается с Лебедем, или на протянутую руку Ромео, запечатленную е статуэтке работы художника Я. Троупянского. Этот жест красноречив, как целомудренные любовные рубаи Омара Хайяма: и в том и в другом восторг от созерцания прекрасного и осторожная, ласковая просьба, почти мольба не уходить...

Сегодня многие, вспоминая Собинова, считают, например, что его «лирическое» прочтение вагнеровского Лоэнгрина было продиктовано прежде всего характером голоса, желанием спеть драматическую партию, приноровив ее к своим данным. Но это не так. Хорошо известно, что Собинов, разучивая некоторые партии, доводил их чуть ли не до генеральной репетиции, но так и не выходил в них на сцену перед публикой. Такова, например, была судьба его Германа, прошедшего, как мечта, почти через всю творческую жизнь артиста. Такова же была история до конца выученной им, но так и не спетой в спектакле партии Хозе. Но их участь не разделил Лоэнгрин. Снова, как и всегда, Собинов тщательно знакомился не только с партитурой, но и с тем литературным первоисточником, который послужил Вагнеру сюжетом для оперы. И конечно, мимо его внимания не прошел труд академика А. Веселовского, утверждавшего, что первые зачатки легенды о Граале он встречал в ассирийских сказаниях. Отсюда певец делает вывод о том, что «едва ли правильно выставлять на первый план чисто германский патриотизм и военный пыл Лоэнгрина». Он слышал в творении Вагнера светлые, лирические, лучезарные краски. Ведь если вдуматься в первую же сцену поединка, когда никому не ведомый рыцарь вступается за честь Эльзы против Тельрамунда, то побеждает он злобного противника одинокой девушки не силой меча, а силой правды...

Так музыка, возможно впервые услышанная столь глубоко и непредвзято, помогла Собинову, разрушив старую традицию толкования образа посланца Грааля, создать новую, продолжающую жить и сегодня в записях И. Козловского и С. Лемешева.

Мудрый сказочник Метерлинк сказал в своей доброй сказке «Синяя птица», что «мертвые, о которых помнят, живут так же, как если бы они не умирали».

И в том, что сегодня не только звучит неповторимый собиновский тенор, но и живут и развиваются его традиции, лучшее доказательство бессмертия художника, прославившего на многие века вперед русский оперный театр.

Слово о Собинове

Ф. Петрова

Годы моей учебы в Московской консерватории (я поступила туда в 1911 году) для меня, как и для всех студентов, были полны необычайных художественных впечатлений. Музыкальная жизнь Москвы в ту пору била ключом: «Исторические концерты» Василенко, концерты Керзинского кружка, спектакли оперы Зимина, сезоны Кусевицкого, в которых было представлено все, что только было замечательного во всем музыкальном мире, и на все эти концерты студенты имели доступ. Нам предоставляли в большом количестве входные билеты. Я училась сначала как пианистка в классе А. Б. Гольденвейзера, и Рахманинов, бывший с ним в дружеских отношениях, всегда присылал для его класса билеты. То же самое делал и Зилоти. И вся эта исключительно яркая, богатая и многообразная художественная культура формировала наши эстетические вкусы, на всю нашу жизнь оставила свой отпечаток на наших привязанностях и требованиях в искусстве.

В течение этих консерваторских лет я и побывала почти на всех спектаклях в Большом театре. Мы, студенты, стояли ночами в очередях, чтобы получить местечко на деревянной скамье галерки. И надо заметить, наша галерка была охвачена восторгом от искусства Собинова. Я тогда прослушала все оперы, в которых он пел. С его участием шли «Фауст», «Лоэнгрин», «Демон», «Евгений Онегин», «Лакме», «Майская ночь», «Искатели жемчуга». В каждой роли он был прекрасен, но его Ленский и Лоэнгрин потрясали нас особенно. Невозможно было оторвать от него глаз, когда он находился на сцене, и невозможно было потом оторвать память от этих образов. С тех пор прошло больше полувека, но впечатления от собиновских Ленского и Лоэнгрина до мельчайших подробностей свежи. И я знаю теперь: то, что запоминается в искусстве вот так — живым, в деталях, в красках, то, что способно потрясать воображение и чувство много лет спустя, — это и есть великое.

Чем особенно важно и дорого для меня искусство Собинова? Он творил духовно, интеллектуально. Певец революционной эпохи России, имевший от природы истинно романтический дар, он глубоко чувствовал токи своего времени. Он многому научился от него и многое дал ему: он слился с эпохой, рос вместе с ней и внес в нее неоценимый вклад. И не только как артист, но и как общественный деятель. Я позволю себе вспомнить известные факты. Собинов, выходец из скромной, но обеспеченной нормальным достатком семьи, как только стал материально независимым, приобрел известность, — учредил для студен-

Л. Собинов, Ф. Шаляпин, Л. Годовский (первый слева во втором ряду) у С. Кусевицкого (третий слева во втором ряду)

тов стипендии. Он не совал деньги в руку, он вел общественную деятельность, привлекая к ней других мастеров искусств. Вместе с Качаловым и Ермоловой он неоднократно участвовал в концертах, выручка от которых шла в помощь студенческой молодежи. И даже в организацию университетской столовой, куда мы бегали и где задешево могли съесть настоящую большую котлету, был вложен и его труд.

В годы гражданской войны мы, артисты, как и вся страна, были охвачены огромным духовным подъемом, вдохновением революции. Оно помогло нам вынести все — голод, холод, разруху, вынести, выстоять и пойти дальше. Страна была расколота надвое гражданской войной. И наша, красная, сторона жила удивительно цельной жизнью. Мы, интеллигенция, неся свое творчество в народ, черпали из общения с ним силы и веру в неисчерпаемость этих сил. Помню, я должна была петь в Каланчевских казармах и думала исполнить сочинения дилетантов — Варламова и Гурилева. Я полагала, что такую музыку солдаты скорее воспримут. Когда пришедшие за мной бойцы узнали о моем выборе, они сказали, что сами поют песни, простые романсы. «А вас просим очень, спойте нам такое, что мы сами совсем не можем. Вот что нам интересно». Такая просьба очень характерна. Революционный народ России в тяжелейших условиях рвался к высотам культуры, ранее недоступным. И в этом ему помогали такие люди, как Собинов. Он вместе с другими артистами Большого театра пел для рабочих и солдат, приобщая их к возвышенному романтическому искусству.

За свою жизнь мне приходилось петь со многими знаменитыми певцами — и в нашей стране, и за рубежом. В «Metropolitan Opera» моими партнерами были и другие в гостях знаменитые итальянские певцы — Джильи, де Люка, Тито Скипа и т. д. Но Собинов выделялся среди них своим удивительно бережным отношением к авторскому тексту и в то же время необыкновенной искренностью и задушевностью исполнения. Он не допускал ни малейшего отклонения от этого текста, никакой отсебятины — он благоговел перед композиторским творением.

Впервые мы встретились с ним на сцене в «Евгении Онегине». Я пела Ольгу. Работа с Собиновым в этом спектакле стала для меня величайшей школой. Один только маленький дуэт в первом акте был для меня настоящим открытием. Надо сказать, что Собинов обладал таким piano и такой филировкой звука, каких я вообще ни у кого больше не слышала. Это было какое-то волшебство; он пел, как говорят итальянцы, sfumare, то есть звук получался как бы в дымке. В этом дуэтике, там, где Ленский с Ольгой поют: «Под кровом сельской тишины росли с тобою вместе мы, и, помнишь, прочили венцы уж в раннем детстве нам с тобой наши отцы»,— у Собинова было такое pianissimo, что я боялась помешать ему. Чтобы спеть эти фразы вместе с ним, мне нужно было извлечь нечто подобное, нужно было полностью слиться с его голосом. Эти две фразы — только они — стоили мне огромного труда, напряженного осмысления вокальной техники. Когда годы спустя мне пришлось предстать на суд Тосканини, он, узнав, что я русская, сказал: «Русские многое могут» (он вообще так говорил о наших певцах). И тем, что я оправдала слова знаменитого маэстро, я обязана и Собинову. Кстати, Тосканини, можно сказать, дал Леониду Витальевичу путевку в искусство, но об этом речь впереди...

Нас, молодежь, поражало в Собинове его умение

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Слово о Собинове

Ф. Петрова

Л. Собинов, Ф. Шаляпин, Л. Годовский (первый слева во втором ряду) у С. Кусевицкого (третий слева во втором ряду)

Содержание