его. По всему видно было, что за рубежом (Метнер жил тогда под Парижем), на чужбине он очень плохо чувствовал себя, что настоящий, родной дом его — у нас, в России, в Москве. Надо сказать, что Николай Карлович всегда подчеркивал свою принадлежность к русской культуре. Не просклонять, например (на немецкий манер), его фамилию — значило нанести ему обиду. «Ведь я живу в России, я коренной москвич», — говорил он.

Еще не так давно творчество Метнера, по старой традиции, идущей от дореволюционной критики, рассматривалось как «иноземный», нерусский продукт музыкальной культуры и ставилось в связь с наследием немецкого музыкального романтизма, в частности с Брамсом (которого сам Метнер как раз и недолюбливал). Но этот взгляд весьма односторонен и потому неверен. Не говоря уже о русских романтических истоках метнеровского творчества, в конечном счете тех же, которыми питалось творчество и Глазунова и Рахманинова, типичные «метнеровские» интонации несут в себе и подлинные черты русской народной песни; мимо нее не прошел этот чуткий художник. Достаточно вспомнить, например, первую и вторую темы из Сонаты ор. 5, среднюю часть «Stimmungsbilder» op. 1 № 7 (в натуральном fis-moll’e), Сказку ор. 14 № 1 (в дорийском f-moll’e), где мелодия — явно выраженный крестьянский причет. Еще много можно подобрать примеров, убедительно показывающих, что своеобразие творческого лица Метнера (а его индивидуальный стиль обнаруживается буквально в каждом такте) неотъемлемо связано с русской музыкальной культурой и в известной мере с русской народной песней, хотя черты ее выступают в скрытом виде.

В последний приезд Николая Карловича в Ленинград мне удалось устроить встречу его с некоторыми нашими музыкантами. Он был восхищен игрой В. К. Разумовской, только что окончившей тогда Ленинградскую консерваторию. Она играла Николаю Карловичу, между прочим, мою Третью сонату, которую он весьма одобрил, несмотря на явно выраженные «прокофеизмы».

Особенно вспоминается один вечер, когда у меня в гостях были Н. К. и А. М. Метнеры и В. В. Щербачев. К несчастью, разговор сам собой зашел на особенно злободневную тогда тему — о современных зарубежных новаторских течениях, главными представителями которых были Стравинский, Шёнберг, Хиндемит, Кршенек, Альбан Берг, Веберн, французская «шестерка». Я говорю «к несчастью», потому что Николай Карлович настолько разволновался, что мы стали искать повод отвлечь его, переменив тему разговора. Эти течения означали для Метнера крушение всех идеалов в искусстве, идеалов высокого и прекрасного.

И мы, и сам Николай Карлович с женой строили тогда планы об окончательном переезде в Советский Союз. Но это осуществить не удалось. И все же Николай Карлович Метнер вернулся к нам «вечно живой», вернулся как общепризнанный композитор-классик русской музыки XX века.

А. Сван

На моем музыкальном горизонте имя Николая Карловича Метнера появилось довольно рано. В 1908 году я был студентом Оксфордского университета. С первых же дней пребывания там у нас образовалось некое содружество, цель которого заключалась в поисках новизны в музыке. Все новое представлялось нам необычайно заманчивым: хорошо умея читать с листа, мы с неистовством проигрывали сонаты для разных инструментов, симфонии, песни и целые оперы. Классики нас мало привлекали, из немецких романтиков признавался один лишь Шуман, но вот таких русских и французских композиторов, как Скрябин, Франк, Дебюсси, мы без оговорки ставили во главе всей музыки.

На каникулы я ездил домой в Петербург к родителям, а на обратном пути захватывал с собой все произведения, казавшиеся мне интересными из встреченных в разных нотных магазинах Петербурга. Как-то вместе со скрябинскими опусами мне попались на глаза некоторые вещи Метнера, только что изданные в Российском музыкальном издательстве: Сказки ор. 20, Новеллы ор. 17 и Ноктюрны ор. 16. Помню, как мы на них набросились, и, никогда не слыхав имени их автора, мы почему-то стали предполагать, что это должно быть уже немолодой банковский деятель, внезапно решивший ошеломить всех еще небывалой музыкой¹.

В Оксфорде в те годы существовало несколько очагов музицирования. Помимо университетских клуба и объединения, где либо сами студенты, либо музыканты-профессионалы выступали преимущественно с классическим репертуаром, были и частные дома, куда нас специально приглашали, чтобы познакомиться с новинками камерной музыки. В одном из таких домов жил русский профессор П. Г. Виноградов, светило тогдашней исторической и юридической науки, читавший курсы попеременно в Москве и Оксфорде. Он очень заинтересовался новыми русскими композиторами. Мы обычно являлись к нему рано и кое-что репетировали

_________

Сван Альфред Джулиус (Альфред Альфредович, 1890−1970) — музыковед и композитор, профессор колледжа в Суорсморе и Хаверфорде, один из близких друзей Н. К. Метнера и С. В. Рахманинова. А. А. Свану принадлежат исследования о древней культовой музыке России и других стран («Архитектура Знаменного распева», «Музыка Восточных церквей»), статьи о народной музыке, о творчестве ряда русских композиторов, воспоминания о Н. К. Метнере и С. В. Рахманинове, переводы на английский язык книг «Русская музыка» Б. В. Асафьева и «Муза и мода» Н. К. Метнера. А. А. Сван был активным пропагандистом русского музыкального искусства, выступая с публичными лекциями о нем в Западной Европе и в Америке.

¹ Впоследствии Метнер в шутку иногда подписывал письма ко мне: «Ваш старый банкир».

для себя. В положенный час Виноградов спускался с верхнего этажа, где находился его кабинет, и зычным голосом, по-английски, с сильным русским акцентом объявлял программу вечера: «Сначала Сван и Коллингвуд² сыграют сонату Франка, затем мы послушаем новые вещи Скрябина, а там уж возьмемся за Метнера». Такие музыкальные меню были в постоянном ходу, и не только у Виноградова, но и на более официальных вечерах в музыкальном клубе. Особое внимание привлекла Новелла c-moll из ор. 17 Метнера с ее жестким, синкопированным ритмом и вместе с тем необычайной певучестью, пробивавшейся сквозь сложные гармонии в каких-то небывалых для тогдашнего уха ладах. Коллингвуд играл эту новинку с большим подъемом. В те времена я писал статьи о Метнере и Скрябине в парижском журнале «Guide Concerts».

Студенческие годы прошли. Я вернулся в Петербург и, конечно, вскоре убедился, что Метнер никакой не банкир, а сравнительно молодой композитор и великолепный пианист. Мое увлечение им все продолжалось; теперь вместо новелл и сказок игралась на наших домашних вечерах Соната g-moll ор. 22³.

Моя первая встреча уже с самим Николаем Карловичем произошла в 1924 году во время его первого пребывания в Америке. Я отправился к нему в гостиницу в обществе русского пианиста В. Н. Дроздова, и мы тотчас же разговорились, касаясь вопросов современного искусства. В ту пору я уже познакомился с творчеством И. Ф. Стравинского. Но мое увлечение им было совсем иного порядка. Здесь немаловажную роль играла тогдашняя мода, именно то, чего совсем не было в нашем культе Скрябина и Метнера. Все же меня особенно поразила «Байка про лису» Стравинского в исполнении Л. Стоковского, и я об этом сказал Метнеру, который абсолютно отрицал творчество Стравинского. Признаться, мне было немного неловко спорить о модном явлении с композитором, музыка которого была так тесно связана с моей музыкальной юностью. К счастью, спор оказался довольно поверхностным и не повлиял отрицательно на наши дальнейшие отношения. Более того, вскоре мы стали друзьями. И тесную личную связь сохранили навсегда. Я принимал близкое участие почти во всех начинаниях Метнера последующих многих лет его жизни за рубежом.

Метнер в 1924 году приехал в Америку из Франции. В осуществлении первого американского концертного турне ему содействовал С. В. Рахманинов. По соглашению с фирмой «Стейнвей» Метнер должен был в различных городах США выступать с лучшими симфоническими оркестрами и исполнять свой собственный Первый фортепианный концерт c-moll ор. 33. Кроме того, в Нью-Йорке он играл также Четвертый концерт Бетховена. В ту пору в Нью-Йорке подвизался виднейший английский музыкальный писатель Эрнест Ньюмен, и мы с Николаем Карловичем как-то побывали у него. Ньюмен был большим поклонником метнеровского творчества. Он пришел на концерт Метнера с участием певицы Е. Сантагано и затем напечатал восторженный отзыв в газете⁴.

В результате первого американского турне Метнер обеспечил себя деньгами и какое-то время мог не думать о новых ангажементах. Вернувшись в Европу, А. М. и Н. К. Метнеры поселились в Фонтен д’Иветте, недалеко от Парижа, в живописной долине Шеврёз. К ним часто приезжали музыканты и художники (К. Сомов был пять раз, как писала нам Анна Михайловна⁵). Именно здесь Николай Карлович с головой ушел в композицию, работая над такими капитальнейшими вещами, как Второй концерт c-moll ор. 50, Вторая скрипичная соната G-dur ор. 44 и Сказки ор. 48. Об этих сказках он нам писал с характерным для него юмором: «От одной из них мухи дохнут, а в другой блохи скачут».

В такие периоды творческого подъема Метнер еще сильнее ощущал свою ненужность, несвоевременность на скользящей поверхности парижских мод. Ему было не по себе в западных странах. С трудом он покорялся минимуму требований чуждого ему общества, но не заискивал ни перед кем, защищая интересы не свои, а дорогого ему искусства.

В начале февраля 1927 года А. М. и Н. К. Метнеры совершили поездку в Россию. С какой же радостью Николай Карлович и Анна Михайловна туда устремились и как их там тепло встретили! Много они нам потом рассказывали о светлых переживаниях на родине, о настоящем восприятии там метнеровской музыки. У меня хранится томик стихотворений Тютчева в старинном издании с многими подписями⁶; Метнеру преподнесли этот подарок его московские почитатели, испытавшие радость встречи с ним.

Во время пребывания в СССР Метнер дал концерты помимо Москвы — в Киеве, Харькове, Одессе и, конечно, Ленинграде. Находясь в Ленинграде, Н. К. и А. М. Метнеры посетили А. К. Глазунова.

По возвращении во Францию А. М. и Н. К. Метнеры испытывали немало житейских затруднений: некоторое время не было даже пристанища, где бы композитор мог спокойно работать. В конце концов они обосновались в Ангиен ле Бэне.

Важным событием в жизни Метнера оказались его концерты в Англии, куда его пригласила русская певица Т. А. Макушина. По прибытии в Лондон в феврале 1928 года Николай Карлович застал там Л. Коллингвуда, по-прежнему увлеченного его музыкой.

Летом 1928 года мы встретились с Метнером в нор-

_________

² Коллингвуд Лоренс — пианист и органист, впоследствии окончивший Петербургскую консерваторию.

³ Мне кажется, что именно эта вещь побудила Л. Коллингвуда поступить в русскую консерваторию. В Петербург он приехал, не зная русского языка, и я вместе с ним отправился к А. К. Глазунову на Казанскую улицу, где мы втроем обсуждали, как быть с новоявленным английским музыкантом.

⁴ Ernest Newman. Medtner’s Recital. «New York Evening Post», 1925, February 3.

⁵ В письме, начатом 19 августа и законченном 23 августа 1925 года.

⁶ Уже после смерти Н. К. Метнера его вдова Анна Михайловна передала мне этот томик в числе других материалов в связи с моей работой над книгой о Н. К. Метнере.