Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 8

ланием обновить музыкальный язык, преодолеть устаревшие мажоро-минорные стереотипы путем раскрытия огромного потенциала народных ладов, например полидиатоники, не прибегая к модному модерну, незаметно ставшему новым стереотипом. У истоков этой живительной творческой волны стоит Георгий Свиридов, чьи «Курские песни», в частности, являются в какой-то мере образцом тонкой поэтической и современной «подсветки» подлинного народного материала крупнейшим мастером. То же относится и к лучшим произведениям, например, О. Тактакишвили.

На гребне фольклорной волны родились такие свежие и яркие произведения, как оперы «Не только любовь» Р. Щедрина и «Виринея» С. Слонимского, его же «Песни вольницы», «Русская тетрадь» В. Гаврилина, в значительной мере и оратория Р. Щедрина «Ленин в сердце народном».

Разумеется, каждый из этих талантливых авторов по-своему осваивал и обновлял фольклор. Немало произведений в близком стиле было создано и в Закавказье и Прибалтике (вспомним хоры В. Тормиса или «Корчму» А. Бражинскаса), на Украине (симфонические «Четыре украинские песни» Л. Грабовского или кантата Л. Дычко). Все это — богатый творческий актив советской музыки, и критика сыграла здесь весьма положительную роль, поддержав подобные произведения.

Однако новая фольклорная волна — явление не простое и не однотипное, различное порой даже в пределах творчества одного автора. Произведения типа «Песен вольницы», или «Русской тетради», или, скажем, «Русских сказок» Н. Сидельникова, «По мотивам старинных украинских песен» Л. Дычко или Второго квартета С. Насидзе достаточно субъективны. В них на первом плане авторское самовыражение, выявленное через народное; использование народных попевок более активно, радикально, а потому порой и более спорно. И все же подобная творческая практика естественна и в целом прогрессивна.

Но в последние годы исторические и эпические образы фольклора подчас трактуются и по-иному, внесоциально, с откровенным любованием архаикой, и не только вне связи с нашей современностью, но порой и с явным насилием над изначальной сущностью этих образов. Нет, разумеется, ничего предосудительного в том, что композитор обращается к историческим хроникам, древним летописям, преданьям старины глубокой. Но, право, странно, когда молодой советский музыкант окружает себя в искусстве лишь посадскими воеводами и удельными князьями и «коротает» с ними всю свою творческую жизнь. Если это подлинный талант, — ведь придет время и история неизбежно спросит у него: как же писал ты летопись своей, социалистической современности?

Еще хуже, когда, обращаясь к известным историческим личностям, композитор, по существу, выхолащивает из них главную содержательную, социальную функцию, а исторические эпизоды превращает лишь в основу для изобразительных манерных экспериментов. Так, на мой взгляд, в большой мере получилось с произведением Л. Пригожина «Слово о полку Игореве». И, по правде говоря, меня огорчило, что такой серьезный музыкант, как Е. Ручьевская, в своей статье, опубликованной в «Советской музыке», оказала автору объективно дурную услугу: критик приписывает этому произведению «принципиально новое... решение» (видимо, в противоположность народно-героической эпопее Бородина!), выразившееся, в частности, в том, что композитор имел своей целью, как она пишет, «не осовременить... историю, а максимально приблизить современного слушателя к ней...». Не знаю, насколько автор нового «Слова» с помощью алеаторики, сонористики и шумовых инструментов, в том числе железного листа, выкриков и шепота, приблизил советского слушателя к событиям XII века, но то, что он отдалил своего «сонористического» Игоря от его исторического, могучего в своем патриотизме, прототипа, — это все же, по-моему, бесспорно!

На мой взгляд, примером искусственной модернизации являются «Плачи» Э. Денисова. В музыке этого сочинения, подчас не лишенного интересного фонизма, по существу, начисто выхолощено все сокровенное, народно-поэтическое, что было вложено безвестными авторами в скорбные незатейливые слова, выражающие сердечную печаль по поводу смерти близкого. Однако не секрет, что иных критиков это не волнует, они восхищены фоническими находками, большего им и не надо — что им до народности!.. В то же время мне кажется неверным и тот факт, что «Плачи», по существу, не стали предметом общественной гласности, следовательно, и не смогли получить всесторонней общественной оценки...

Встречаются случаи, когда народное, народный характер выступают в произведениях в абстрактной, нарочито патриархальной форме и критики умиляются возрождению справедливо забытых нашим социалистическим бытом мистерий и обрядов, в то же время игнорируя и не стимулируя то, что сложилось в нем заново с первых лет революции и что примечательно для нашей современной советской жизни. Особенно плохо, когда увлечение ар-

Э. Мирзоян (Ереван) и О. Тактакишвили (Тбилиси)

хаикой, ее эстетизацией оказывается в сочинениях молодых композиторов. Им критика должна уделять особое внимание, проявлять особую заботу о верности направления молодого таланта.

Недавно на страницах «Советской музыки» была напечатана статья о Второй симфонии Г. Канчели, написанная совсем еще молодым, талантливым критиком Ю. Евдокимовой. Она начинает свою статью с главного, что поразило, эстетически привлекло ее как слушателя в симфонии молодого грузинского автора. Вот эти строки: «...ансамбль поющих голосов — как торжественный хор — то доносится издалека, будто через стены соборов <...> песнопения приближаются к нам волнами или отступают за колонны собора...» Возможно, что сама симфония (безусловно, очень одаренного автора) дает известные объективные основания для подобной «храмовой» эстетики, но разве в этих фразах — вольно или невольно — не запечатлена эстетическая позиция самого критика? Нужно ли говорить, как далеки подобные вкусы от основ нашей социалистической эстетики?

Недавно о близком явлении писал в «Правде» и Сергей Образцов в связи с опубликованной в журнале «Смена» песней Е. Стихина. Я, возможно, не упомянул бы о статье Евдокимовой, памятуя, что принадлежит она перу еще молодого критика, если бы не прочел ее заключение, в котором автор, философствуя о национальном духе, бытии и красоте идеала, по существу, ни одним словом не упомянула о наших современных представлениях об этих важных этических и эстетических категориях, о том, что живут они, должны и могут жить в произведениях советского художника уже в новом качестве, сложившемся на новом, социалистическом этапе жизни нации — безразлично какой, русской или грузинской. «Пялиться в старое», говоря словами Маяковского, нам совсем не к лицу!

Напомню мудрое предостережение и другого поэта:

Не позабыть бы, с обольщеньем
В соборном роясь серебре,
Второе русское крещенье
Осадной ночью на Днепре.
Не оглядишь с дозорной башни
Международной широты,
Той, что вошла активно в наши
Национальные черты.

Кстати говоря, те же тенденции проявляют себя ныне и в фольклористике. В неистовых поисках «уникально народного», так называемой «особой» архаики, ленты магнитофонов некоторых наших фольклористов обильно покрываются записями колдовских заклинаний, старообрядческих гимнов и даже бормотанием галлюцинирующих во сне старцев или психически больных. Все это порой искусственно воскрешается, эстетизируется, заслоняя собой главное — поиски наиболее интересного современного фольклора, песен о новой жизни народа. Выполнить эту задачу не легко — здесь много шлака, стереотипов, но надо, необходимо, без устали искать все ценное и достойное, связанное с нашей современностью!..

Как мне кажется, вдумчивой оценки критики с позиций социалистической эстетики заслуживают и довольно многочисленные в последнее время опусы, созданные под явным влиянием западного неоклассицизма. Не следует оспаривать, что в условиях буржуазного общества обращение к духовным ценностям (и некоторым техническим приемам) классицистических и более ранних творческих эпох часто имеет в основе позитивные импульсы: не находя духовной опоры в настоящем, художники невольно ищут ее в ретроспективе. Но в нашем обществе подобная практика, на мой взгляд, не может быть оцениваема идентично; иной же раз приходится слушать симфонию, которую автор выстроил, воспользовавшись

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Э. Мирзоян (Ереван) и О. Тактакишвили (Тбилиси)

Содержание