Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 45

(продолжение статьи «Размышления в зале...»)

симпатии слушателей прежде всего мягкостью, одушевленностью звучания инструмента. В его piano вмещается масса различных оттенков, его forte, подобно сверканию хрусталя, попавшего в луч солнца. В соединении с кристальной чистотой интонирования манера игры Лубоцкого доставляет наслаждение сама по себе, еще до того, как сумеешь осмыслить предложенные скрипачом художественные замыслы.

Вот уже шесть лет Лубоцкий выступает с пианисткой Едлиной. Ее исполнительской манере свойственны глубокое проникновение в стилистическую природу произведения, стремление высвечивать крупные планы. Темпераментная и волевая игра пианистки, наверное, устроила бы далеко не всякого скрипача. Но Лубоцкий ратует как раз за то, чтобы ансамбль скрипача и пианиста был дуэтом вполне равноправных интерпретаторов. И, надо отметить, в Брамсе это себя полностью оправдало. Цельность — вот, пожалуй, определяющая черта предложенной артистами трактовки сонат. Цельность и отдельных частей каждого произведения, и всего трехсонатного цикла, который (что очень важно!) был воспринят исполнителями как одно гигантское полотно, пронизанное сквозным драматургическим развитием. Исполнители достигли здесь редкого равновесия эмоционального и рационального начал. Темперамент, горячность, романтичность чувств композитора оказались донесенными до слушателей в неразрывной связи с классической стройностью всей формы. Свобода дыхания, живая пульсация уравновешивали крупную фразировку; постоянное ощущение характера экспрессии музыки, продиктованное вкусом и культурой артистов, предохраняло их от эмоциональных «перехлестов», особенно не желательных в Брамсе.

*

X. Ахтямову я не слышал довольно давно. В памяти жили воспоминания о ее выступлениях еще в студенческие годы. Уже тогда игра Ахтямовой привлекала непосредственностью, лиричностью, красотой звука. Концерт (Зал Института имени Гнесиных), включавший три бетховенские сонаты, стал свидетельством заметного творческого роста скрипачки. Особенного успеха Ахтямова и пианистка Ф. Бауэр добились в Пятой (Весенней) и Девятой (Крейцеровой) сонатах. Вторая соната, с которой, кстати говоря, очень не просто начинать программу, на мой взгляд, удалась исполнительницам меньше. Здесь не всегда присутствовала необходимая строгость в отборе выразительных средств. Широкая вибрация, частые portamenti, некоторая сентиментальность звучания нарушали стилистическое единство интерпретации.

Пятая соната — самая светлая в бетховенском скрипичном цикле — показалась в наибольшей степени соответствующей лирической ин-

дивидуальности Ахтямовой. Вполне естественно было ожидать, что все части сочинения прозвучат в лирическом, близком артистке ключе. Тем не менее уже в экспозиции, начавшейся вполне умиротворенно, скрипачка подчеркнула содержащиеся в музыке сомнения, вопросы (связующая партия), тревогу, порыв к героике (побочная). В репризе же исполнительницы довели экспрессию до истинно бетховенского «градуса».

Трансформацию манеры Ахтямовой подтвердила и трактовка Крейцеровой сонаты. Первая часть ее предстала такой: полнейшая сосредоточенность во вступительных тактах; Allegro, в котором волевая, устремленная вперед главная партия прозвучала ярким контрастом смягченной, высветленной побочной (словно предвосхищая уже здесь бурную контрастность разработки); бесстрастный холод начала репризы и преображение в ней (борьба не прошла бесследно!) эмоциональной окраски исходного материала...

Вторая часть — Тема с вариациями — внесла как бы разрядку в этот напряженный поток переживаний. Лирическое дарование Ахтямовой проявилось здесь во всей полноте. Осветленность красок и филигранность мелкой штриховой техники (кружева, сплетенные смычком!), дополняя друг друга, создали неповторимый образ. Нельзя не отметить ажурность пианистической техники Бауэр, особенно во второй и четвертой вариациях. Казалось, обе исполнительницы сами испытывают наслаждение от процесса музицирования...

Финал сонаты возвратил слушателей к бурным, драматическим коллизиям. Нередко приходится слышать сглаженные, выхолощенные интерпретации этой части, превращающие ее в откровенную тарантеллу. У Ахтямовой и Бауэр сам ритм тарантеллы обрел оттенок инфернальности, создав ощущение какого-то бесконечного преследования... И тем ярче воспринимались пронизывающие музыку «лучи света».

Крейцерова соната принадлежит к сочинениям, слушая которые начинаешь сомневаться в существовании четкой грани между «классическим» и «виртуозным» репертуаром скрипача. Классическая по духу, глубочайшая по содержанию — «блестящий поединок мысли двух инструментов», как сказал о ней Э. Эррио, — она требует истинной виртуозности, полнейшей свободы владения самыми различными компонентами техники, что и было продемонстрировано исполнителями.

Путь музыканта нелегок и вовсе не усыпан одними розами. Есть, как выражался Гарсиа Лорка, непрестанная «борьба с бесом» — мучительные поиски постоянно ускользающего совершенства. Есть личная жизнь артиста — а ей присущи, наряду с радостями и обретениями, горести и потери. Исполнитель, выходя со своим инструментом на эстраду, обязан отрешиться от всего житейского. В этом мужество музыканта...

*

В. Жук выступил с пьесами Паганини (Малый зал консерватории). Виртуозные данные скрипача позволили ему без существенных потерь провести всю программу, радуя свежестью своего исполнительского аппарата, особенно удивительного, если учесть, что Жук совмещает сольную концертную деятельность с работой концертмейстера Симфонического оркестра Московской филармонии.

Скрипка в этот вечер звучала благородно и проникновенно (две сонатины), порою трепетно (кантабиле D-dur). В вариациях на тему из оперы Паизиелло «Прекрасная мельничиха», в сыгранном «на бис» «Вечном движении» впечатляли фееричность пассажей и штриховой техники. Однако выйти за рамки собственной «респектабельности», взорвать присущую его артистическому; темпераменту внутреннюю уравновешенность Жуку не удалось. Сказался ли в этом принципиальный подход скрипача к трактовке произведений Паганини и — если говорить шире — виртуозно-романтического репертуара? Думается, нет. В чем же дело?

Во французском романтическом театре прошлого века существовало выражение «bruler les planches», что означает «сжигающий подмостки». Так в то время характеризовали подлинно романтический стиль актерской игры. Вулканический темперамент, пронизывающая острота эмоциональных «пиков», полнейшая «раскованность», броскость самой исполнительской манеры — черты, одинаково необходимые всем артистам, воплощающим романтические образы (невольно вспоминается Мария Казарес — исполнительница заглавной роли в драме В. Гюго «Мария Тюдор», показанной парижским TNP во время его московских гастролей лет двенадцать назад), в том числе и скрипачу, играющему сочинения Паганини. Ведь не случайно так ценили друг друга Паганини и Берлиоз — эти два неистовых романтика! Художественной индивидуальности Жука, скрипача богато одаренного и мастерски владеющего инструментом, как раз менее всего свойственны неистовость, furioso... Поэтому его «актерское

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание