Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 56

и потому, что рассказчик повествует о накапливаемых им в течение всей своей жизни эмоциональных впечатлениях, непосредственно связанных с ярчайшими событиями в истории всей советской музыкальной культуры вообще и Ленинградской филармонии в частности. Просто, как хороших знакомых, и в то же время без тени панибратства, с каким-то внутренним трепетом и огромным уважением называет Андроников имена музыкантов, свидетелем триумфа которых он был, — Сергея Прокофьева и Александра Гаука, Владимира Софроницкого и Генриха Нейгауза, Марии Юдиной и Исайи Браудо, Ивана Ершова и Мирона Полякина, Фрица Штидри и Эриха Клайбера, Ханса Кнаппертсбуша и Бруно Вальтера, Артура Шнабеля и Николая Малько... Не только называет, но и со специфически андрониковской меткостью и лаконизмом рисует портреты этих художников, творцов.

В характеристиках музыки и музыкантов у Андроникова всегда ощутима нотка субъективного, глубоко личного восприятия. Порой Андроников высказывает даже спорные положения и оценки, порой система доказательств этих положений и оценок недостаточно развернута и опирается лишь на эмоциональную реакцию рассказчика. Но не забудем, что перед нами человек широкой эрудиции, ученый-литературовед, человек тонкого чутья и точной интуиции, собеседник незаурядного обаяния, наконец, талантливый артист. Разве всего этого недостаточно для того, чтобы личное мнение Андроникова было выслушано со вниманием и интересом?

Впрочем, он и не претендует в фильме на роль безусловного авторитета, как не претендует на это ни в одной из своих сценических композиций. Его рассказ — своего рода лирические зарисовки. Именно в этой подчеркнутой ноте личного, лирического отношения к тому, о чем идет разговор, — залог успеха ленты (как и всех телеработ Андроникова). И проанализировать причины удачи рассказа литературоведа о музыке, думается, имеет смысл музыкантам, лекторам-профессионалам, отдающим своп силы пропаганде музыкального искусства. В задушевной, внешне неприхотливой речи Андроникова ощущаешь личность незаурядную, глубоко и остро чувствующую...

Фильм Андроникова (режиссер А. Казьмина), казалось бы, очень прост по своей драматургии — серия эпизодов-воспоминаний. Но если вдуматься в архитектонику ленты, то возникнет некое подобие музыкальной формы — трехчастной, с разработочной серединой, с эпизодом в репризе, со вступлением, предшествующим экспозиционной части. Вступление — это краткий исторический экскурс. Экспозиция — эпизод из сегодняшних будней филармонии, репетиция Евгения Мравинского, работающего над увертюрами Вагнера и финалом Четвертой симфонии Брамса. Мравинский немногословен, но жесты и лицо его настолько красноречивы, что не только оркестрантам, но и зрителям ясно, чего же добивается маэстро, упрямо возвращающий музыкантов к пятой цифре брамсовской партитуры.

А за кадром, вполголоса, осторожно, чтобы не мешать репетиции, Андроников говорит о музыке Брамса, о Мравинском, о том большом и бесконечно важном, что несет сегодня мастерство Оркестра Ленинградской филармонии ленинградцам, всей стране, миру.

Кончилась репетиция. Андроников — в кадре, в темном зале, у отсвечивающей тусклым светом мраморной колонны. Начинается следующий раздел фильма — разработочная середина его. Упоминается первая дата в отсчете музыкальных событий, о которых пойдет речь, — 12 мая 1926 года здесь, в этом зале, впервые была исполнена под управлением Николая Малько Первая симфония Дмитрия Шостаковича. Звучит музыка, словно оживающая в памяти Андроникова. Он внимательно

Ираклий Андроников рассказывает...

слушает главную партию первой части, слушает, заставляя слушать и зрителей фильма, и лишь иногда, словно отвечая на какие-то свои внутренние вопросы, говорит о музыке...

Следующая дата — 12 февраля 1927 года. Из-за границы приехал Сергей Прокофьев и сыграл здесь свой Третий фортепианный концерт. Андроников вспоминает о сенсационном успехе его Классической симфонии, и воспоминание рождает у него ту же реакцию изумления и восхищения, что пережил он в момент первой встречи с этим сочинением. Андроников так увлечен, что словно и забыл о кинокамере, стоящей в двух шагах от него. Забыл, надолго замолчал... А в глазах, во всем его лице — музыка, музыка, которая вдруг прорывается в бесшабашном, мальчишески восхищенном насвистывании темы симфонии. Что ж! В годы, когда она появилась, Андроников был еще очень молод и вполне мог позволить себе столь «панибратское» отношение к восхитившей его музыке. А незримый оркестр уже подхватил насвистанную мелодию, и мы вместе с Андрониковым слушаем ее, слушаем столь же увлеченно, как и он.

Много, очень много эпизодов в этом срединном разделе фильма. Андроников рассказывает о первом выступлении в 1933 году шестнадцатилетнего Эмиля Гилельса — огненного, энергичного, покоряющего даже несогласных; о двадцатилетием Давиде Ойстрахе, о незабываемом исполнении Бруно Вальтером Шестой симфонии Чайковского. Звучит музыка, а на экране пустой зал, камера медленно наезжает на пустую сцену. Но музыка столь красноречива, столь выразительна, что воображение зрителя заполняет сцену музыкантами, помещает в центре ее великого маэстро, вдохновенно творящего трагическое повествование о борениях души гениального человека...

Эпизодов множество. Из них складывается история Большого зала Ленинградской филармонии, выраженная звуками великой музыки в поистине блистательной интерпретации. Именно та высокая «проба», которой отмечен каждый эпизод, и составляет драматургический стержень срединной части фильма. Прочнейший драматургический стержень, потому что пет надежнее «цемента», чем само качество музыкального материала.

Все ближе и ближе к нашим дням даты тех событий, о которых говорит Андроников. Уже упомянуты имена Фрица Штидри, бежавшего от фашизма, попросившего политического убежища в пашей стране и бывшего главным дирижером филармонии с 1934 года, ассистента Штидри Курта Зандерлинга, проработавшего затем в филармонии двадцать лет, Арвида Янсонса... И вновь возникает имя Евгения Мравинского, возглавляющего симфонический оркестр с 1938 года. Это и есть реприза фильма, возвращение к теме, декларированной еще в экспозиции ленты.

Только здесь, в репризе, заговорив о музыке Листа в исполнении Оскара Фрида, Андроников, ни на секунду не нарушая логичности своего рассказа о том, очевидцем чего был он сам, предоставляет зрителям возможность заглянуть в те страницы летописи, которые и для него самого являются историей (эпизод в репризе); приезд Листа в Петербург и воспоминание о его гастролях шестнадцатилетнего Стасова, исполнение Берлиозом Фантастической симфонии и Вагнером отрывков из своих опер, первые концерты Русского музыкального общества в 1859 году под руководством Антона Рубинштейна, выступления Р. Штрауса и Малера, Сибелиуса и Бартока, Хиндемита и Рахманинова, Скрябина и Бузони, Энеску, Изаи, Шаляпина... «Этот зал был свидетелем великих событий», — говорит Андроников. И в ряду великих событий Андроников называет историческое исполнение Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича под управлением Карла Элиасберга 9 августа 1942 года. «Слава исполнителям, — просто и искренне говорит он, — чье дело тоже было подвигом, слава им и слава музыке, которая помогла выстоять, защитить то, ради чего мы живем!»

Фильм-рассказ Ираклия Андроникова, пожалуй, превосходит стандартные размеры документальных лент. Он длится один час двадцать минут. Но это замечаешь лишь потом, когда фильм уже закончен, потому что материал его поистине уникален по своей художественной ценности, потому что рассказывает нам о нем человек, истинно верящий в магическую силу музыки и стремящийся заразить этой своей верой и зрителей, — Ираклий Андроников.

*

И, наконец, фильм «Ансамбль камерного балета и камерной музыки». Он, пожалуй, самый простой в нашей триаде, простой с точки зрения задач, стоявших перед авторами, в распоряжении которых был великолепный объект съемки — танцевальный коллектив, включающий в себя таких блистательных балерин, как Ирина Колпакова, Алла Осипенко, Калерия Федичева.

Фильмы о балете сегодня уже не новость. В этом жанре проделано немало опытов, среди них — немало удачных. Ленту о ленинградском хореографическом коллективе отличает, на наш взгляд, такое нечастое качество! как стремление проникнуть в тайну рождения произведения искусства, уяснить, насколько и как связано творчество художника с окружающей его жизнью, с действительностью. Авторы фильма (сценарий П. Когана, режиссер М. Шапиро) больше размышляют в кадре, нежели фиксируют готовое. Размышляют о труде хореографа, о природе искусства вообще.

Поэтому и включены в ленту ленинградские архитектурные ансамбли, фонтаны и скульптуры Петродворца. Они — как бы запечатленная в камне эстетика своего времени. Все эти наяды, дельфины, сатиры. Посейдоны словно на минуту застыли в прихотливой позе причудливого танца. Узорчатые и строгие в своем ритме лепнины зданий Растрелли и Росси словно почерпнули свою динамику из танцевальной стихии, из хореографии своей эпохи.

А потом — строгая простота современного Ленинграда, чеканная «поступь» вертикалей и вдруг радостно отвечающая лучам утреннего солнца масса стекла... И в созвучии с настроением архитектурного ансамбля — танец на музыку Дмитрия Шостаковича, танец, и пре-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ираклий Андроников рассказывает...

*

Содержание