Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 9

cantus firmus’oм эпохи Ренессанса или средневековья, как этакое монументальное здание в стиле модернизированного барокко или высокой готики, исполненной холодной и отвлеченной красоты. В общей социалистической перспективе, в атмосфере живой советской жизни подобное произведение звучит все же достаточно одиноко и отчужденно...

Святой долг художественной критики — направлять творческий процесс, учитывая наиболее волнующие темы нашей современности. Этого требуют от нас партия, общество. Многое советской музыкой уже сделано, в особенности в области революционно-исторической темы, в освоении идей патриотизма. Об этом свидетельствует огромный размах нашего музыкального творчества, вызванного и полувековой датой социалистической революции и юбилеем великого Ленина. Но об этом подробно говорилось на нашем прошлом пленуме; думается, нет необходимости повторять названия известных всем произведений.

Тем не менее мы еще в большом долгу перед нашими современниками. Конечно, музыка — не литература. Ей не под силу предметно отразить во всем многообразии живую жизнь рабочего класса, колхозного крестьянства, конкретно показать то новое, что вносят в жизнь научно-техническая революция, социалистические завоевания. Но музыке подвластно другое: богато, тонко и трепетно или, наоборот, крупно, масштабно запечатлеть эмоциональный, духовный мир советского человека, его порывы и стремления, новое в динамике его психологии, его общительность, его думы о земле. Запечатлеть ярко и вдохновенно, чтобы будущие поколения могли достойно судить по ним о нашем времени — сложном, трудном, но и бесконечно радостном процессе строительства нашего общества.

После монументальных форм искусства в первые годы революции советская музыка достигла в своих лучших опусах тонкого психологизма, раскрытия микромира человеческих чувств. Достаточно указать хотя бы на созданные в последние годы циклы романсов или песен на слова А. Блока — Д. Шостаковича, Бёрнса — Г. Свиридова, Шекспира — Д. Кабалевского, А. Ахматовой — С. Слонимского или, скажем, великолепные квартеты С. Цинцадзе. Но порой в погоне за тонкостями психологизма, индивидуальной неповторимостью чувств иные творцы незаметно переходят уже на позиции рафинированного эстетства, не пренебрегая при этом при выборе текстов и «христианской» поэзией таких, по-своему великолепных поэтов, как Гарсиа Лорка, А. Ахматова, М. Цветаева, или даже библейскими образами из книги Иова... Ясно, что при этом уже упускается из виду важнейшее качество психологического мира советского человека, которому чужда нарочитая изощренность, этика, изолированная от уклада общества, в котором он живет. Нет в наше время нравственности абстрактной! Казалось бы, это истина. Между тем талантливый львовский музыковед С. Павлишин, рисуя в рижской газете «Советская молодежь» портрет молодого украинского композитора Л. Дычко, пишет, что «ей свойственна вера в силы добра и красоты...», а «сущность становления художника» она понимает «как процесс нравственного усовершенствования и познания всего, что создала жизнь». Хорошие, но уж слишком общие слова. И читателю остается непонятным главное: что же является сущностью облика Дычко как молодого советского композитора? Ведь сказанное, видимо, можно отнести к любому хорошему композитору любой страны, любого общества и любого времени. Нравственность же, взятая вне человеческого общества, не существует, это обман, говорил Ленин.

Психологии советского человека изначально присуще чувство коллективизма; коллективное стало своим, личным, волнующим наряду с коллизиями собственной жизни. Поэтому и радость открытия космоса, и героическая борьба во Вьетнаме, и пуск Братской ГЭС, и гибель Ю. Гагарина — все это не только общественные, но и личные радости и печали советского человека, его любовь, горечь и гнев... Однако, если говорить откровенно, до сих пор нет у нас любимого музыкального произведения (за исключением, кажется, песен А. Пахмутовой) на эти и многие другие подобные темы! Преобладает в основном «исповедальная» лирика, недостает образов-характеров, одержимых идеей созидания нового мира... Критика же здесь не сыграла по-настоящему активной роли.

Остановлюсь лишь на одном примере. К ленинскому юбилею были написаны сотни произведений. Разобралась ли наша критика в этой пестрой массе произведений? Скорее, нет; дело, как правило, ограничивалось «юбилейными» и чаще бездумными одами.

Как известно, ленинская тема не терпит ординарных опусов. Она требует художественного открытия. Большого или малого, но открытия! Таковым можно считать, например, ораторию о Ленине Р. Щедрина, в которой смело использованы и новый образно-драматургический принцип, и новые средства (документальные тексты, обусловившие особую простоту образов, синтез сложных приемов и традиционно-задушевной русской распевности). Кстати, об этой оратории в «Советской музыке» была напечатана хорошая статья

И. Земцовского «Народное в современном». К ленинскому творческому активу надо отнести также великолепные хоровые песни А. Холминова и С. Туликова, сцену «В Разливе» из оперы «Октябрь» В. Мурадели, где налицо эффект мудрой простоты, достигнутый на основе «Камушки». Трогательна в своем печальном лиризме и песня А. Пахмутовой «Ильич прощается с Москвой».

Иные же произведения заслуживали, по-моему, спора, дискуссии. Вдумчивой и — я убежден — полезной. Безусловно, скажем, интересно, необычно задуманы оратория «Миг истории» К. Хачатуряна или «Ода Ленину» В. Салманова; однако творческое, драматургическое решение этих произведений кое в чем довольно спорно; в частности, в них сталкивается (как мне кажется, не всегда оправданно) слишком уж контрастный интонационный материал, а конфликт недостаточно подготовлен. Критика, увы, не разобралась в этой проблеме. Не вполне, по-моему, удалась такому опытному профессионалу, как А. Спадавеккиа, его капитальная оратория, посвященная Ильичу. Почему? Критика молчит... Немало материала дают и песни: любопытно, например, было творческое намерение О. Фельцмана создать ленинскую песню, так сказать, «пером француза». Но «Улица Мари-Роз», на мой взгляд, может вызвать разные оценки: жанр бытового вальса-шансон неорганично, как мне кажется, сливается с данными словами об Ильиче. А сколько было написано других ленинских сочинений — по заказу ли Министерства культуры или собственной души, — сочинений, безвестно (и часто справедливо) канувших в Лету! Разве все это не должно стать капитальной темой для нашей критики?

То же можно сказать и о проблеме оперы. Сейчас о ней у нас много спорят, проводят совещания. Что греха таить — современная опера не всегда хорошо посещается, и многие названия быстро сходят с репертуарной афиши. Музыковеды и практики пытаются выдвинуть аргументы, при этом самые контрастные: одни сетуют на будто бы недостаточно строгий интеллектуализм нашей оперы, тиранию иллюзионистской «сценической реальности» (О. Леонтьева в статье, опубликованной в сборнике «Современный зарубежный театр»); другие, наоборот, видят панацею от всех бед в насыщении оперы бельканто (Ин. Попов в брошюре о социалистическом реализме); третьи ищут причину в изъянах сценической драматургии и режиссерских решений (Б. Покровский в своих заметках, напечатанных в газете «Правда»). И все же настоящей, деловой полемики по поводу написанных за последние семь лет 130 опер (многие из них, правда, не поставлены) критика так и не организовала ни в «очных» поединках, ни на страницах печати. А дело, как видно, в том, что у нас до сих пор нет оперы о нашем советском быте, оперы с волнующими современными страстями, личными судьбами героев, способными по-настоящему захватить слушателя, оперы, в которой бытующие интонации, что на устах нашей молодежи, предстали бы в опоэтизированном, укрупненном, эстетически возвышенном облике. Нельзя, как правильно заметила недавно на коллегии Министерства культуры Е. Фурцева, жить в опере одной патетикой. Нельзя, придя в оперу послушать любимого певца (ей-богу, в этом нет ничего предосудительного!), наблюдать его лишь шагающим по сцене и произносящим — пусть даже с идеальной просодией — одни декламационные реплики! Надо подумать и о потребностях слушателя: опера ведь жанр особо демократический...

*

Едва ли не самые серьезные претензии, которые могут быть предъявлены советской музыковедческой мысли в свете партийного решения о критике, связаны с весьма слабой разработкой теоретических проблем социалистического реализма. Конечно, во многих указанных выше книгах и некоторых критических статьях — этой «движущейся эстетике» — отдельные вопросы реализма ставились. Но это никак не снимает крайней необходимости создания специальных трудов о реалистической музыке, правдиво отражающей жизнь с позиций социалистического идеала. Именно отсутствие таких трудов и недостаточное внимание к ним со стороны наших институтов, «мужей науки» почти неизбежно приводят к появлению весьма «компромиссных» изданий, посвященных этой ответственной теме.

Такова, например, по-моему, статья А. Фарбштейна в сборнике «Музыка в социалистическом обществе», по существу оторванная от музыки; такова и недавно вышедшая небольшая книга Ин. Попова «Некоторые черты социалистического реализма в советской музыке».

Нельзя не оценить смелую и полезную инициативу автора этой книги; нельзя не отметить многих ее общих правильных положений, так же как и обещающих «выходов» на актуальнейшие проблемы. Однако иная картина возникает, когда Ин. Попов пытается практически разрешить хотя бы некоторые из этих проблем на образцах музыкального искусства. Здесь автор чаще всего не поднимается выше простого эмпиризма; многое не продумано, изложено наспех, а порой даже не может не

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание