Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 66

Летом 1948 года я и моя вторая жена Джен наконец побывали в Европе и встретились с Метнерами. В это лето у нас наладились столь же близкие отношения, что и раньше, при Екатерине Владимировне, о чем свидетельствуют все последующие письма Николая Карловича, а также его приписки к письмам Анны Михайловны. В этих письмах его юмор еще далеко не иссяк, несмотря на убывающие силы.

Позднее, прислав нам в Америку свою фотографию, Николай Карлович сделал на ней характерную для него шутливую надпись:

«Милому Свану,

Старинному, но вечно молодому другу, дорогому товарищу, терпеливейшему, благодарнейшему Демьянову Уху от любящего его «старого банкира» Демьяна Метнера.

То my friende Allred and his Дженушка.

With leve N. М.»

В этой надписи он намекал на наше слушание у него дома грампластинок (к сожалению, не долгоиграющих), вошедших в альбомы, которые выпустила фирма «His Meister’s Voice» по заказу магараджи.

В январе 1959 года мы снова направились в Англию, и Джен удалось захватить с собой пластинки Третьей скрипичной сонаты ор. 57 Метнера, только что сыгранной у нас в колледже скрипачом Э. Розенблитом и пианистом Б. Рубакиным. Вот как реагировал на это исполнение Николай Карлович в письме, относящемся к февралю 1950 года:

«Дорогой Аля со чады (т. е. Джен и Алеша).

Пишу лишь, чтобы выразить нашу радость по поводу вашего приезда и нового знакомства с Алексеем, Божиим человечком. И еще хочется поблагодарить от всего сердца Вас и Вашу Дженушку за рекорды Сонаты-Эпики... Несмотря на отсутствие равновесия силы обоих инструментов, я нахожу исполнение этой сонаты превосходным и полным живого чувства и понимания. Благодаря болезни, я уже давно перестал чувствовать себя “автором” всех этих сонат и прочих опусов; чувствую себя бесконечно слабее их, половину из них перезабыл, и потому, когда слушаю рекорды, слушаю вполне объективно, как постороннее лицо и, как таковое, неизменно чувствую несправедливым отношение современников к этой, все же неподдельной музыке. Как я был бы рад, если бы здесь были бы такие живые музыканты, как эти двое исполнителей. Когда же мы наконец опять увидимся?! Обнимаю. Н. Метнер».

Изображение

В мае 1950 года произошла встреча Метнера со знаменитой певицей Элизабет Шварцкопф. Предполагался их совместный концерт 25 мая, который затем был отложен. Однако в октябре того же года с их участием удалось сделать грамзаписи на четырех пластинках (опять-таки не долгоиграющих) ряда песен Метнера¹³. Как в вокальном отношении, так и в смысле чисто технических качеств записи, это была лучшая из существующих грамзаписей песен Метнера. Не зная русского языка, Шварцкопф выбрала главным образом песни из гётевских альбомов (ор. 6, 15, 18). Но и «Муза» Пушкина, спетая по-английски, являет нам искусство Метнера во всей его глубоко убеждающей силе.

В том же 1950 году мы с женой путешествовали по Италии. И Николай Карлович словно бы сопровождал нас своими всевозможными шутливыми наставлениями, как нам действовать в любимой им Флоренции. Отыскав где-то вид этого города, он послал его нам, исписав открытку всеми ему известными итальянскими названиями вроде: «Cosi fan tutte е tutti frutti»; пометил датой, когда он сам ездил во Флоренцию («Primavera, 1924»), и подписал: Nicolo Metnericcio.

Преклонению его перед флорентийскими художниками Ренессанса не было предела. Помню, в каком озаренном состоянии он стоял перед картиной Андреа дель Сарто в Нью-Йоркском музее. Теперь же, в 1950 году, он писал:

_________

¹³ Были сделаны грамзаписи следующих песен: «Elfenliedchen», «Im Vorübergehen», «Selbstbetrug» из op. 6; «So tanzet», «Meerstille», «Glückliche Fahrt» из op. 15; «Einsamkeit» из op. 18; «Муза», «Роза» из op. 29; «Вальс» из op. 32; «Лишь розы увядают» из op. 36; «Winternacht», «Die Quelle», «Praеludium» из ор. 46.

«...Вы поклоняетесь одному Джотто и не хотите знать моих любимых кватрочентистов!! А я еще перед вашим отъездом хотел взять с вас слово посетить непременно церковь или капеллу (не помню), но нечто di Badia, чтобы увидеть чудо кватрочентиста Filippino Lippi: Apparizione della Virgine a S. Bernardo. Эта картина во всю стену церкви против входа. Это “Apparizione” поразило меня на всю жизнь...».

В Николае Карловиче, как в истинном художнике, постоянно горел внутренний огонь, не дававший ему покоя при виде покушений на святое искусство. Эта роль жреца, отстаивающего неприкосновенность святынь, порученных ему, всегда была присуща Метнеру. В последние месяцы жизни Метнер в своих письмах ко мне все больше и больше напирал на «палки», которые, по его мнению, всякие недоброжелатели ставили ему в «колеса». Он придавал огромное значение своей книге исповеди и не мог дождаться дня, когда она выйдет из печати в моем английском переводе. В июне 1951 года он писал мне:

«...Еще хочется знать о судьбе английского перевода моей книжки. Моей убогой и столь запоздалой книжонки... Но это все же моя исповедь как музыканта и, как мне кажется, продиктованная мне не только моей художественной совестью, но и голосом моих, наших музыкальных предков и учителей...».

Книга эта (в издании Haverford College) попала к Николаю Карловичу за два дня до его смерти, но он был уже так слаб, что не мог воспринять столь долгожданное событие.

Дни Метнера были сочтены. Последним его письмом ко мне, написанным за двенадцать дней до смерти, он как бы подводил итог всей своей тяжелой жизни на своем охранном посту. Привожу его, ибо в нем опять упоминание о злосчастных «палках»:

«Милый, дорогой Аля (конечно, с включением Джен и Алеши)!

Сегодня уже 1-е ноября! Мне было обещано получить Ваш перевод уже в сентябре... Поверьте, милый друг, это не упрек, но... мое терпение подвергалось за последние годы стольким испытаниям, и я настолько убедился, что все отсрочки (с печатанием дисков, перепечаткой моих сочинений и проч. и проч.) являются явными, намеренными палками в колеса моей воинственной колесницы против современной музыки и “эстетического (без) сознания”, что, конечно, я накануне смерти не могу оставаться вполне равнодушным к единственному земному делу, которое может хоть сколько-нибудь помочь мне на Страшном Суде... Слово “воинственная колесница” звучит как будто слишком гордо и высокопарно, но я в этой колеснице чувствую себя отнюдь не императором, а простым воином, да и то предпринявшим свой поход не по собственной инициативе, а по повелению моих предков (Бетховена, Чайковского, Пёрсела, Бизе и т. д.), голос которых я продолжаю слышать с любовью и с угрозой всей современности... Итак, не произошла ли некая перемена взглядов (то есть так называемая “эволюция”, чорт бы ее побрал!) во взглядах всех сочувствующих моей книге?..»

А на обороте такого удивительного письма, написанного четким, твердым почерком, со всеми нюансами, точной пунктуацией, рукою Анны Михайловны приписано:

«Милый мой Аля, Н. К. очень слаб и я сильно беспокоюсь и поглощена уходом за ним и бесконечными делами...»

13 ноября его не стало...

Хаверфорд

1 июля 1969 года

П. Васильев

Зияет время славу стерть.

Г. Державин

Николай Карлович считал себя учеником Бетховена, то есть определил свое отношению к этому гиганту мыслей и чувств категорией наиболее глубоких, святых взаимоотношений и связей между людьми.

В чем находят подтверждение эти слова Метнера об «ученическом» постижении им творчества Бетховена? В созерцании, в любовном изучении — что, может быть, одно и то же — бетховенских сочинений, в несравненно вдохновенном исполнении ряда его наиболее значительных произведений для фортепиано, в усвоении основных черт его композиторского языка... Здесь приходится говорить не о подражании робкого ученика своему учителю, а об органическом проникновении, об исповедании самой сути того явления в искусстве, которому имя — Бетховен, чья тень просветляла, если можно так выразиться, мысли Метнера, касающиеся музыки.

К числу наиболее значительных бетховенских произведений для фортепиано Метнер относил Четвертый концерт G-dur, 32 вариации c-moll, Сонату D-dur op. 7, «Аврору» op. 53 и «Аппассионату» ор. 57. В целом весь цикл сонат Бетховена для Метнера был как бы «евангелием от музыки», которое он пытливо и любовно изучал с молодых лет, в которое вслушивался, вчитывался и которое определило некоторые черты его музыкального пути.

О Четвертом концерте Бетховена Метнер не только вдохновенно говорил, он исполнял его с предельным совершенством. Три части концерта он воспринимал как три акта некоего драматического действа, отражающих различные стороны бытия.

В первой части, начинающейся возвышенно простой речью, Метнер всем темам придавал значение лейтмотивов — непреходящих символов того значительного содержания, которое Бетховен вложил в это сочинение.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Изображение

П. Васильев

Содержание