Выпуск № 7 (404) | 1972 - страница 18

Говоря о народном в гармоническом языке цикла в целом, следует подчеркнуть основополагающую роль субдоминантовых функций, часто с наложением на тонические, а также выразительное значение дорийского лада («Наконец-то встретила»).

Главное же — единству сочинения в большой мере содействует общность его интонационной природы, связанной опять-таки с русским фольклором. Порою в вокальной партии отчетливо возникают ассоциации с плачами-причетами («Глаза», «Что же мне делать?») или со своеобразным «заклинательным» говором нараспев на одном звуке («Вот опять окно», «Я счастлива»). Необходимо также выделить отдельные характерные ходы. Прежде всего — кварто-квинтовые. На сцеплении двух кварт основана уже начальная тема, повторенная в эпилоге; нисходящая квинта непрерывно звучит в песне «Мой день»; почти исключительно на квартовых оборотах построена притча «Полюбил богатый бедную». Своеобразное сквозное развитие получает в цикле и интонация малой терции. Она и прослаивает оба восходящих квинтовых хода в крайних номерах цикла, и как бы бессильно повисает в ниспадающих фразах песни «Глаза»:

Пример

или, напротив, придает особое напряжение восклицаниям в верхнем регистре («Что же мне делать?»).

В сопровождении композитор настойчиво возвращается к интервалу октавы, звучащей то как внезапные удары колокола («Веселись, душа»), то как непрерывный остинатный фон, ассоциирующийся со светом теплящейся свечи («Вот опять окно»). Нельзя вообще не упомянуть и о принципиальной простоте сопровождения, сама «неприметность» которого часто вызвана гармоничным слиянием с вокальной партией, органичной «производностью» от нее. Потому и в фортепианном аккомпанементе очень велико значение кварто-квинтовых интонаций, составляющих, как правило, аккордовую вертикаль (например, сцепление двух квинт в песне «Погоди, дружок»). Впрочем, несмотря на все это, роль сопровождения оказывается иногда чрезвычайно весомой: вспомним эффекты колокольных ударов или «стелющегося» звучания. Особенно выразительно дополняется «обволакивающими» фортепианными хроматизмами основная, строгая и целиком диатоничная, тема пролога и эпилога. Характерно, что появляющиеся здесь неаккордовые звуки не получают разрешения в «своих» голосах и как бы повисают в воздухе, придавая музыке какую-то обманчивую трепетность.

Цельности цикла способствует и метрическая переменность, в том числе частое чередование двухдольности и трехдольности.

И наконец, — о единстве музыкально-драматургической концепции, о сквозном эмоционально-психологическом развитии. Не случайно, конечно, вслед за песней «Мой день» звучит притча «Полюбил богатый бедную», словно обобщающая ее содержание, доказывающая типичность и неизбежность жизненных конфликтов.

А вот пример преемственности в использовании музыкально-выразительных средств при сопоставлении соседних номеров цикла — «Погоди, дружок» и «Я счастлива», контраст между которыми составляет своего рода кульминационный пункт сочинения. Отчаянно-разгульный характер первой песни передается стремительными повторами одних и тех же секундовых интонаций — словно одурманивающими, доводящими до головокружения:

Пример

Но вот настает утро, дающее почувствовать себя «счастливой» и «премудрой», учащее жить «совершенно и просто», — и секунды, как в далеком воспоминании, обращаются в мерный фон параллельных квинт сопровождения, подобный колебанию ветвей или трав; вверху же пантеистически светло звучит «рожок» — последовательности разложенных кварт:

Пример

Явственна тематическая связь и в последующих, также контрастных между собой миниатюрах «Наконец-то встретила» и «Не отстать тебе», причем последняя из них отчетливо готовит эпилог — и близкими ему интонациями, и ждущим своего разрешения острым психологическим диссонансом.

Сказанным далеко не исчерпываются ракурсы, в которых может быть рассмотрен цветаевский цикл Николаева. «За бортом» остались и специфическое, подчеркивающее силу контра-

стов использование остинатного принципа, и отражение повторов словесных созвучий — «внутренних рифм» — в созвучиях музыкальных. Но и сказанное, думаю, способно дать представление о значительности, самобытности и художественной зрелости этого произведения⁴.

Вокальный цикл на стихи Н. Заболоцкого. Во многом он прямо противоположен только что охарактеризованному: не портрет одного человека, не раскрытие его душевного мира, а пестрая мозаика самых различных картин, последовательность которых иногда угрожает циклической общности произведения. Дело, конечно, не в названии «цикл», которое легко можно было бы изменить или отбросить (кстати, как часто случалось, что произведение начинали критиковать, исходя лишь из его несоответствия авторскому жанровому наименованию!). Впрочем, в данном случае я бы не стал торопиться с подобными рекомендациями.

Казалось бы, что общего между изображением некоторых неприглядных сторон провинциального быта («Городок») и прямо-таки «оффенбаховской» трактовкой приключений Одиссея («Одиссей и сирены»)? С другой стороны, как могут ужиться «под одной крышей» иронические миниатюры с патетическими монологами от первого лица? Да, чередование шутливо-пародийного и серьезного, эпически-повествовательного и лирически-взволнованного, характерное для поэзии Заболоцкого, выявлено композитором очень наглядно. Вероятно потому, что сочетание это, переплетение жанров serio и comico, выступающих в данном случае в сложном психологическом взаимопроникновении, вообще чрезвычайно свойственно Николаеву еще со времен оперы «Горе не беда» и ряда других ранних произведений. В цикле на слова Заболоцкого это качество сказалось с особой силой.

Вот лишь один, но весьма любопытный пример. Как бы «в пику» недоверию к цикличности данного опуса автор и здесь прибегает к приему обрамления, — правда, на этот раз весьма своеобразному и парадоксальному: девочка Маруся, мечтающая улететь от повседневной (трактованной несколько в духе Саши Черного) обыденности, — в первом романсе и человечество (!), «тянущее руки к Андромеде», — в последней части цикла. Путь от частного к общему? Вряд ли, однако, удается найти более или менее последовательное «заполнение» его в промежуточных номерах сочинения. Главное же, трудно представить себе, чтобы подобный замысел преподносился «на полном серьезе», слишком уж он отдает (в данном случае) «мелкой философией на глубоких местах», слишком прямолинеен для такого умного художника, как Николаев. Скорее кажется, будто композитор «играючи» бросает своего рода вызов слушателям. Нечто вроде пушкинского: «Читатель ждет уж рифмы розы, на, вот возьми ее скорей!» И надо воздать Николаеву должное — играет он тонко. Так, и в начале, и в конце обыграно слово «плакать» («Есть кому в Тарусе плакать: девочке Марусе» и «Плачем мы, созвездий дети»). И вроде для того, чтобы не осталось ни малейших сомнений в правомерности сравнения микро- и макромиров, в конце финальной «космической» «Песенки о времени» автор дает проскользнуть теме «городка кур и гусей». Как будто все правдоподобно — и от этого особенно неправдоподобно, все как бы «всерьез» — и поэтому полно особенно недвусмысленной иронии: ведь сама-то тема городка — пародия на мещанский душещипательный романс...

Что же вызвало к жизни, сделало во многом художественно убедительным (впрочем, сознаюсь, для меня — не в полной мере, в частности из-за стилистической неоднородности) синтез серьезных мыслей и шутки на страницах этого цикла? Не претендую на безусловную достоверность разъяснений, но, по-моему, тут поставлена особая творческая задача — попытаться охватить определенным скептическим взглядом некоторую противоречивость, а то и несообразности, которыми еще изобилует жизнь. В этой связи — об одной очень приметной «детали» человеческого существования, о пошлости. Она пока что сильна. Ее и сегодня можно услышать из радиоприемника, увидеть с экранов кино и телевизоров (как раз — уже не в шутку, а всерьез — неоднократно был опошлен буржуазной кинематографией замечательный миф об Одиссее!). Не удивительно, что именно данная тема оказывается объектом особенно злой и едкой иронии композитора. Причем наиболее сильные страницы вокального цикла на стихи Заболоцкого связаны с сопоставлением пародии на мещанскую обыденность и поэзии, красоты человеческой мечты. Как внезапно, например, вслед за пошловатой «музычкой» «гусиного городка»:

Пример

_________

⁴Мне известно, впрочем, и о существовании иных точек зрения, иных оценок, но оспоривание их заняло бы слишком много места в данных заметках.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Пример

Пример

Пример

Пример

Содержание