Выпуск № 6 (403) | 1972 - страница 39

Побочная партия представляла вроде чередования мажора и минора, что особенно рассердило Витоля.

— Что-то вроде Регера, — нашел Мясковский, прослушав ее с улыбкой. — Вот и оправдание Каратыгину, говорившему, что на вас есть некоторое влияние Регера:

Прим. 2

Вторая часть:

Но имелось еще другое Andante, написанное в начале витолевского курса во второй форме рондо, которым я предложил заменить это C-dur'нoe Andante на случай, если оно не понравилось бы Витолю. Последний, однако, не высказался; так соната и пошла на экзамен с обоими анданте — основным и запасным.

Запасное Andante для консерваторской сонаты № 6

Для главной партии финала я взял тему финала Второй консерваторской сонаты, только в E-dur вместо F-dur и немного «модернизировав» ее. Остальной материал финала был иной, чем в финале Второй юношеской сонаты, но он сейчас вылетел у меня из памяти.

После сонаты мы советовались с Мясковским, что писать теперь. Он решил сочинить струнный квартет, а я сделать оперную сцену. Квартет казался мне в то время слишком сухой и строгой формой, а для оперной сцены мне попалась старая знакомая: конец «Пира во время чумы» Пушкина. Ранее Глиэр, под руководством которого я в двенадцать лет писал «Пир во время чумы», рекомендовал изобразить священника на фоне органных гармоний церковного характера, что я и сделал. Теперь, рассматривая давным-давно сочиненное, я чувствовал, что это совсем не мягкий благолепный служитель церкви, а средневековый прелат, с пеной у рта громящий пирующих грешников, и что отсюда вся сцена должна идти с бешенством и скрежетом зубовным. Это дало мне повод строить ее на многих диссонирующих аккордах, но в то же время погоня за драматизмом сделала вокальную партию недостаточно вокальной. Словом, когда я принес эту сцену на экзамен, весь консервативный синклит охнул и раскричался⁸¹.

Мясковский для квартета использовал уже готовые наброски. Он сам потом мне рассказывал, как в финал он ввел один аккорд, попавшийся ему у Роже-Дюкаса⁸².

— Но, — добавляет Мясковский, — у Дюкаса этот аккорд получился как результат общего ведения голосов, а я взял его за его звучность. В это время в класс Витоля пришел Глазунов, так что весь финал квартета я играл при нем. На аккорде я запнулся, и Глазунов спросил: «Что это за аккорд?» Я объяснить не мог, и Глазунов с некоторой досадой в голосе проворчал: «Вот, до сих пор все шло у вас гладко, а тут вы опять наткнулись на мало приемлемые гармонии...».

Впоследствии этот квартет, после основательной переделки, выпущен Мясковским под № 10⁸³.

В марте моя мать получила письмо от отца, что дела не дают ему возможности приехать в Петербург на Пасху, и мы решили сами отправиться в Сонцовку. [...]

В Сонцовке я закончил оперную сцену из «Пира во время чумы» и переписал ее начисто, но по пути обратно в Петербург потерял чистовую рукопись. По счастью, у меня был с собою черновик (очень грязный), так что пришлось переписать начисто второй раз для предъявления на экзамене.

Из Главы 119-й (1909 год)

В Петербург мы вернулись в апреле на месяц, чтобы я мог сдать экзамены: по форме у Витоля (на этом оканчивалась консерватория по курсу теории композиции [...]); по фортепиано у Винклера (чтобы получить у него разрешение на переход к Есиповой) и еще два мелкостных экзамена: по истории музыки и по эстетике. По истории музыки я помню первый вопрос:

— Когда родился Глинка?

— В 1804 году.

— Верно.

По обоим этим экзаменам я получил 5. Об экзамене Винклера я уже говорил здесь. Самым ядовитым оказался экзамен по форме. Он состоял в просмотре работ, написанных за год. [...] На этом экзамене наибольший скандал произвели моя соната и «Пир во время чумы». Особенно кипятился Лядов, когда я, сыграв обе вещи, уже вышел из кабинета директора, в котором происходил экзамен. Через плохо прикрытую дверь неслись его вопли:

— Они все хотят быть Скрябиными, а что они приносят на экзамен?

Глазунова не было слышно сквозь дверь, но враждебность его настроений была очевидна.

Сам Витоль, по-видимому, сохранял нейтралитет: не защищал свой класс и не нападал на него. Казалось бы, он не мог делать ни того, ни другого, поскольку все уроки за истекший год он провел в пассивном равнодушии.

Казнить нас решили уравниловкой: нам объявили, что мы все окончили консерваторию и получили Свободного Художника, но всем нам, и умеющим сочинять и не умеющим, поставили 4. [...]

Забегая немного вперед, могу сказать, что Мясковский все-таки попал к Лядову в класс свободного сочинения и проучился у него еще два года, а затем получил предложение занять место директора музыкального училища в Воронеже, но от этого директорства отказался. Мне же дальнейшие занятия в классе Черепнина, по-видимому, принесли больше пользы, чем могли бы принести несостоявшиеся уроки у Лядова. И затем: не следует думать, что мы расстались с Лядовым лютыми врагами. Года через три-четыре мы встречались несколько раз у Рузского⁸⁴, который был богат, хлебосолен и угощал прекрасными ужинами. Часа в два ночи, слегка пошатываясь, с рюмкой бенедиктина в руке, Лядов подошел и спросил у меня:

— Правда, что вы н-недурно играете в шахматы?

— Да, играю, Анатолий Константинович.

— И сделали даже ничью с Л-ласкером?

— В сеансе одновременной игры.

— Я тоже знавал в свое время и Чигорина, и Шифферса (в Шифферсе он произносил ужасно жестко, по-русски, букву «е», так же как он произносил в словах «секста» и «терция»), Иногда приходилось играть с ними. Теперь-то я бросил.

Лет через тридцать Лядов мне приснился следующим образом: он сидит в каком-то амфитеатре, а я сзади, чуть повыше, положив ему локти на плечи. Желая подразнить его, я говорю:

— В том-то и несчастье, что мы все рассчитывали найти в вас новатора, а вы оказались таким ужасно консервативным!..

Из Главы 122-й (1909 год)

Приехав в Сонцовку, я сел за сочинение симфониетты⁸⁵, несколько тем для которой (штук пять) уже были выдуманы весной. К этому меня толкнули, во-первых, работы над классическими партитурами в дирижерском классе Черепнина; во-вторых, предложение Канкаровича сыграть ее в Воронеже. Канкарович кончил консерваторию по дирижерскому классу и получил в Воронеж ангажемент на летние концерты. Этим он воспользовался, чтобы предложить некоторым композиторам сыграть их партитуры, и те, разумеется, были довольнь и жали ему руки. Наконец, я в начале годе слышал симфониетту Римского-Корсакова⁸⁶; этот род сочинения показался мне крайне милым, мягким и привлекательным. Поэтому я выбрал форму симфониетты и горячо принялся за работу: это был первый случай в моей жизни, когда мне обещали тотчас же по написании исполнить рукопись в оркестре, до сих пор исполнение плавало где-то среди возможностей и предложений.

Я — Канкаровичу в Воронеж
Сонцовка, 27 мая (9 июня) 1909

«Вот уже неделя, как я в деревне. Кончаю партитуру одной из частей симфониетты. К началу июля думаю кончить всю вещь и прислать ее Вам для расписки на партии, а во второй половине июля и самому приехать в Воронеж. Надеюсь, что это время будет удобно, чтобы сыграть симфониетту, а также и концерт Корсакова. Я купил партитуру и партии. < Мне хотелось сыграть с оркестром концерт, выученный для прощального экзамена у Винклера. > Мне очень хотелось бы услышать еще и мою симфонию, но я, право, боюсь, что это уж слишком много. Что касается до ее трудности, то она вовсе не так трудна, как Вы думаете. В Придворном оркестре ее сыграли с листа без остановки.

Ну, что нового? Как Вы себя чувствуете в Воронеже? Что у вас там за концерты? Очень интересуюсь составом оркестра. <...>

А пока — всего лучшего. Жду ответа. <...>

Прокофьев»⁸⁷.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прим. 2

Из Главы 119-й (1909 год)

Из Главы 122-й (1909 год)

Содержание