К ИЗУЧЕНИЮ НАСЛЕДИЯ С. С. ПРОКОФЬЕВА

С. Прокофьев

Из «Автобиографии»

Из главы 75-й (1907 год)

Несмотря на разговор, имевший место в прошлом сезоне, когда Черепнин осведомился у меня, хотел ли бы я изучать дирижерство, а я в ответ глупо промычал в неопределенном смысле, — оказалось, что я записан в дирижерский класс. На этот раз я обрадовался и с удовольствием явился на занятия. Черепнин прежде всего снова изложил, что требуется от учеников, поступающих в этот класс: ученик должен иметь теоретическое образование, особенно знать инструментовку и форму; должен прилично играть на фортепиано, особенно хорошо читать партитуру и вообще ноты за роялем; хорошо учить свои партитуры, как для дирижирования, так и для прохождения опер с солистами и хором; что ученики должны параллельно с этим классом аккуратно ходить в оркестровый класс, в хоровой класс и в оперный, и т. д. Казалось, что это класс до такой степени квалифицированный, что в нем вообще будет полтора человека, а между тем сегодня набилась тьма народу, больше дюжины. Ведь инструментов, на которых нас будут учить, маловато: всего один оркестр, и, пожалуй, упражняться на нем придется чего доброго по разу в месяц.

Черепнин прежде всего объяснил, что такое ауфтакт: всякий музыкант, играющий на духовом инструменте, прежде чем взять ноту, должен набрать в легкие воздух; поэтому дирижер обязан сначала приподнять палочку, во время чего музыкант будет набирать воздух, а затем уже махнуть ею в такт, когда музыкант и возьмет свою ноту. Для больших инструментов, например для тубы, требуется более широкий ауфтакт, так как исполнителю приходится набирать больше воздуху; наоборот, для малых инструментов, скажем, для пиколки, достаточно короткого ауфтакта, а для струнных — совсем не надо, только маленькое предупреждение.

— Вот, например, Бородину пришлось однажды продирижировать увертюрой к «Руслану и Людмиле». Пьеса простая, и он взялся за это дело, хотя никогда не дирижировал раньше. Пришел на репетицию, стал за пульт, поднял руки и махнул ими прямо вниз. Но никто не начал. «Внимание!» — закричал Бородин и снова проделал то же самое. И снова никто не начал, раздалось только несколько разрозненных звуков. А дело в том, что Бородин не сделал ауфтакта, и у всех духовых не было воздуха, чтобы взять ноту. Этим историческим анекдотом закончился урок. Потолковали немного о музыке и разошлись. Черепнин, который вообще любил поговорить и делал это, надо сказать, преинтересно, сказал:

— В новой моей вещи я думаю поместить натуральные валторны; мне кажется, что будет очень свежо.

Я хотел проронить «свежо предание, да верится с трудом», но вовремя удержался.

Когда я пришел в класс Черепнина на один из следующих уроков, у него в руках красовалась пачка контрамарок на генеральные репетиции симфонических концертов Зилоти этого сезона. У Зилоти всегда имелись новинки. Так, в ближайших концертах предвиделись Третья симфония Сибелиуса, Четвертая — Глазунова, «Проклятый охотник» Цезаря Франка, ряд отрывков из опер Вагнера

_________

Продолжение. Начало см.: «Советская музыка», 1972, № 3.

с финалом «Гибели богов» и т. д. Вследствие этого контрамарки Черепнина были особенно желанны. Однако их было десять, а учеников в классе — тринадцать, а потому троих приходилось «обидеть». В числе обиженных оказался и я, как самый младший, по-видимому. Так как я был очень настойчив в своих доказательствах, что мне надо же знакомиться с тем, что пишется нового, Черепнин, наконец, вышел из терпения, расшаркался, раскланялся и выпалил:

— Ну что ж, застрелите меня, если вам нравится, а сделать я все равно ничего не могу.

В его выходке остроумным было то, что я, озадаченный, не знал, что отвечать, и сразу отвалился. Домой я шел злой, ворча себе под нос:

— Вот всех преподавателей уважаю, а Черепнина нисколько.

Я был неправ: среди моих преподавателей Черепнин был самый живой и интересный музыкант, хотя весь сшитый из контрастов; всегда живо и содержательно говорил о дирижерстве, а станет за пюпитр — и оркестр в его руках разваливается; не менее интересно говорил о будущем музыки, брал, например, Е-dur'ный аккорд и на нем бросал короткие аккорды B-dur.

— Кончится тем, что напишут все белые и все черные ноты (он клал левую руку до локтя на белые клавиши, а правую на черные), и увидят тогда, что дальше идти некуда...

Не знаю, сколь он был прав, потому что не в одних подряд написанных нотах развитие музыки, но тогда он мне казался таким новатором, что кружилась голова.

Однако в тот день, когда я оказался без контрамарки, я его не уважал. [...]

На следующем уроке Черепнин вытащил из кармана толстую пачку и заявил:

— Сегодня у меня контрамарки на репетиции симфонических концертов ИРМО. Кого я обидел в прошлый раз?

Получил я, получил еще кто-то из «обиженных», затем получили все, и с полдюжины контрамарок Черепнин запихал обратно в карман. В общем, сначала, когда начали с меня, я подумал, что Черепнин очень справедливый человек. Но потом, когда контрамарок оказалось двадцать, а учеников тринадцать, я понял, что все равно всем бы хватило, и Черепнин только «наживал себе капитал» эффектными фразами.

Через две недели Зилоти вдруг переменил цвета своих контрамарок; надо было менять старые на новые, чем я и воспользовался, искусным маневром получив новую и не предъявив старую, которой у меня не было. Таким образом я был обеспечен входом на все симфонические концерты, а обидели другого, который никогда не посещал класса. Через некоторое время я уже слушал Третью симфонию Сибелиуса, впрочем, не чересчур мне понравившуюся.

Я остановился на вопросе о контрамарках потому, что это составляло момент животрепещущий для учеников композиторского класса. Слушать музыку хотелось, но приобретать билеты в кассе было дорого.

Глава 76-я (1907 год)

Хотя Римский-Корсаков был самым интересным лицом среди преподавателей консерватории, его класс оказался далеко не самым интересным. Зависело это от того, каким образом Римский-Корсаков его вел. Как и в прошлом году, набралось множество учеников, два комплекта, с которыми Римский-Корсаков занимался двойное время, то есть четыре часа подряд. Требовалось огромное рвение, чтобы сохранять внимание в течение всех четырех часов. Такого рвения, к сожалению, у меня недоставало, тем более что Римский-Корсаков объяснял мало и почти все четыре часа уходили на проверку приносимых работ. Инструментовали мы сонаты Бетховена на струнный оркестр (это все-таки было интереснее, чем четырехручные марши Шуберта, как в прошлом году), затем перешли на различные пьесы, для которых брался уже полный оркестр. Мне кажется, что если бы он дал инструментовать мне мои собственные пьесы и объяснял бы, почему такое-то место надо сделать так, а не этак, я с большей горячностью воспринимал бы преподавание.

— Почему вы поручили здесь мелодию гобою? — вдруг повернулся ко мне Римский-Корсаков от пюпитра, на котором стояла перед ним моя работа.

— Потому что... мне казалось... я представлял себе, что звук гобоя... — запутался я, сбитый с толку таким неожиданным вопросом прямо в лоб.

— А почему не кларнет? Вот можно подумать, что вместо того, чтобы почувствовать краску, вы гадаете на пальцах: гобой... кларнет... гобой... кларнет...

Римский-Корсаков зажмурился и, покрутив пальцами правой руки вокруг вытянутого навстречу пальца левой, вдруг сблизил обе руки и, попав пальцем в палец, воскликнул:

— Попал! Значит гобой. И потому вы спешите написать гобой. Да помилуйте, да разве это возможно?

Я стоял смущенный внезапным нападением. Вспомнил, как недавно Черепнин говорил, что

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К ИЗУЧЕНИЮ НАСЛЕДИЯ С. С. ПРОКОФЬЕВА

С. Прокофьев

Из «Автобиографии»

Из главы 75-й (1907 год)

Глава 76-я (1907 год)

Содержание