Выпуск № 4 (401) | 1972 - страница 12

ской романс или фокстротные куплеты. Модель может быть более современной: рок, шейк, летка-енка, — существо дела от этого не меняется. Вспомните «Ладу» В. Шаинского. Этот автор выдвинулся тогда не потому, что оказался — как творческая личность — ярче других. Наоборот: «Лада» была нарасхват потому, что он оказался невидим за коктейлем некоторых стилистических тенденций современной легкой музыки, запечатленных в ней; он, если хотите, идеально овеществил их в схеме, так сказать, выделил в чистом виде, вне собственной индивидуальности.

Но возможно ли вообще такое? В большом искусстве (симфонии или песни — все равно), конечно, нет. В мире песни-штампа, к сожалению, возможно. Так, покупая в универмаге современную одежду, мы вовсе не ищем в ней индивидуальности того или иного портного. Мы удовлетворены тем, что пальто длинно и в талию, что оно, следовательно, отвечает принятому сегодня Его величеству Стандарту. А если к тому же оно «ладно скроено и крепко сшито», то чего же и требовать еще от массового производства? Ведь явления прикладной культуры не творятся, не созидаются, хотя у истоков их стоят чье-то воображение, чья-то фантазия, чей-то эмоциональный порыв; они тиражируются фабричным методом, стимулируемые определенными потребностями спроса.

Техника помогает промышленности: сибирские меха, вологодские кружева, якутские алмазы — все это научились имитировать химики. Пожертвовав подлинностью, разумеется, но сделав свою продукцию максимально доступной. Хорошими «химиками», изготовителями синтетических изделий стали и некоторые наши песенники.

Как тут не вспомнить, что еще Лев Толстой в трактате «Что такое искусство?» называл ремесленные поделки «фабричными произведениями» (sic!), призывая оценивать их не «внутри себя», не самих по себе, — потому что сами по себе они могут быть очень хорошо сделаны, — а в их отношении к человеку. Вот истинная мера вещей в искусстве!

«Лада» В. Шаинского выбрана мной не потому, что она «хуже» других (вовсе нет!), а потому, что хорошо демонстрирует этот «фабричный» метод. В данном случае перед нами своеобразное воспроизведение-популяризация («тиражирование») определенного эстрадного кода, спрограммированного на основе весьма броских инструментально-танцевальных традиций зарубежной легкой музыки, идущих еще от румбы. В качестве примера можно было бы выбрать другого автора и, следовательно, другой популярный современный код, включающий, скажем, крик до хрипа, ритм до вакханалии, обморока или, наоборот, нарочито скромнейшую кантилену под квазифольклорный аккомпанемент; ожесточенное выстукивание формул сопровождения на гипнотизирующих гитарах и — наплывом — отыгрыши-экзерсисы в духе этюдов Черни и т. д...

Стереотипы соблазнительны быстротой выполнения и «эстетической безнаказанностью». Ряды их изготовителей пополняются быстро. В несколько месяцев, например, стала популярной фамилия музыканта Эдуарда Ханока. Уже распевают его танцевальные мотивчики, созданные по охарактеризованному способу, — «На войне как на войне», «Луниты», «Зима» (все три — на слова С. Острового). Жаль будет, если безусловно способный человек, чувствующий вкус к лирической эстрадной песенности, с самого же начала уверует в силу ремесленничества. То же самое, с небольшими вариантами, можно сказать об С. Дьячкове — авторе «Алешкиной любви» (слова О. Гаджикасимова) и ряде других.

Другая причина огромного успеха у молодежи описываемого явления заключается в том, что практика «тиражирования» определенной продукции тиражирует также и потребность в ней. Один раз вы можете выключить радио или выйти из комнаты, где Лариса Мондрус взывает: «П’а-а-дажди!» (так она произносит слово «подожди» в песне Мелика). Два или три раза вы можете не пойти на танцы, куда пошли ваши приятели. Но вспомните: вам 16 лет. И вы еще не научились анализировать свои художественные впечатления. В гостях, пионерлагерях, домах отдыха, на многочисленных эстрадных вечерах вы слышите примерно одно и то же. Добавьте к этому вторую «точку отсчета» жанра — некоторые черты эстрадного исполнительства, по сути — формы подачи материала, имеющей колоссальное (еще не проанализированное, а потому и далеко недооцененное нами) значение.

*

Социологическими исследованиями во многих странах доказано, что из всех средств массовой коммуникации самым популярным в настоящее время является телевидение.

Телевидение... Как это мы обходились без него? Были, правда, кинофильмы, но ведь в кино надо пойти, постоять в очереди за билетом, это — по-своему — событие. Были пластинки, но ведь их надо купить, принести домой, выбрать тихую минуту, чтобы завести проигрыватель. А телевидение — оно действует «само». «Сами» приходят в дом знакомые дикторы — их узнают на улице, с ними здоро-

ваются. «Сама» течет информация, в том числе художественная. «Сами» складываются формы отдыха — причем замечательно, что при полном сохранении иллюзии выбора. «Хочу — смотрю, хочу — нет», — уверенно говорит обладатель телевизора (а таких сейчас большинство) и — смотрит. «Клуб кинопутешествий», эстрадную передачу, футбол. Познание, азарт, причастие к жизни, и все это — не поднимаясь с облюбованного кресла. Чтобы досмотреть многосерийный детектив, бросают дела, берут такси, откладывают на следующий день важную встречу, книгу, стирку. Да разве только детектив? С «Сагой о Форсайтах» прощались чуть не плача: что же завтра-то вечером делать?.. На 16-й странице «Литературной газеты» уже появились осторожные шутки относительно «вредной привычки» проводить вечера у телевизора, привычки... разъединяющей домочадцев. Очень своевременные шутки. А без шуток: телевидение настолько аккумулирует нашу потребность в общении, что близкие люди порой действительно страдают. Впрочем, вопрос этот — в компетенции социологов...

Так вот, эстрадная лирическая песня стала звездой музыкального телевидения. Она — всеобщая любимица и предмет особого поклонения. К рангу эстрадных концертов — и порой хороших концертов — по существу сведен профиль некоторых передач, судя по названию и замыслу поначалу задуманных, вероятно, более широко: «Музыкальные встречи», «Алло, мы ищем таланты» или «Артлото» (в одном из выпусков «Артлото», правда, Юрий Гуляев спел арию Роберта, но на общем фоне это показалось просто чьим-то недосмотром). А с каким тщанием оформляются эстрадные выступления! То перед нами мраморная лестница, по ступеням которой медленно спускается Эдуард Хиль. То разноцветные крутящиеся елочные шары, блики которых играют на лицах квартета «Аккорд». То бегущие, переливающиеся серебряные полосы, обрамляющие Майю Кристалинскую. А о Муслиме Магомаеве или Николае Сличенко и говорить не приходится — так красиво они выступают! Да еще, по странной воле режиссера, рекламируют друг друга. (Помню, один из праздничных «Огоньков» года полтора тому назад все время «прерывался» телефонным звонком. Магомаев брал трубку и говорил: «Алло... Сличенко? Нет, еще не приехал. Скоро будет».)

...Я очень люблю телевидение. И вовсе не собираюсь здесь анализировать его музыкальную пропаганду в целом, в которой много (и становится все больше!) по-настоящему ценного, направленного на выработку исторически прогрессивного опыта социалистического «видеовещания» ⁴. Это — очень большая проблема, и ей надо посвящать и будут посвящены специальные статьи. Я ограничиваю свои наблюдения только жизнью эстрадной лирической песни, природу и функции которой нельзя понять без той характерной, можно, уже сказать — традиционной формы, в которой она предстает перед нами с телеэкрана.

Что же это за «роковая связь» материала и способа его бытия? Я думаю, дело в том, что пути телевидения как особой формы отражения жизни и вторжения в жизнь очень тесно и в принципе очень счастливо совпадают с природой массовой песни, особенно в ее открыто лирическом варианте. Основа этого совпадения — все та же общительность. Причем, хотя общительность телевидения всегда одностороння, многими средствами достигается иллюзия полной идентификации диктора, актера с человеком (тем более молодым), смотрящим на экран.

Вот Ж. Горощеня (одна из ведущих «Артлото») поет «Пряники» В. Купревича или — в дуэте с Ф. Чеханковым — «Ваню-казачка». Меня занимают в данный момент отнюдь не ее вокальные данные (ведущая эстрадного ревю может и не обладать выдающимися способностями), а та эстетика общения, которая при этом возникает. Эстетика эта схематично может быть выражена примерно так: «У меня нет особого голоса, и у тебя его нет. На мне высокие сапожки — и на тебе. На мне шубка с меховой оторочкой — и ты себе можешь сшить такую. Все, что я пою; все, что я делаю; все, что на мне надето, — все это доступно и тебе. Словом, «мы с тобой одной крови — ты и я».

Подлинная ли это идентификация? Нет, мнимая, или, как говорят наши ведущие социологи, ложная. Ибо стремление к универсальной доступности неизменно ориентирует на стандарт. Пение Ж. Горощени так же «тиражирует» среднее эстрадное исполнительство, как песня «Пряники» «тиражирует» среднее эстрадное творчество. Впрочем, как раз понятие творчества-то здесь и не подходит. Вместе с тем перед экранами сидят очень разные люди, с очень разными духовными мирами, к стандарту несводимыми и поэтому предлагаемому тождеству не поддающимися.

В прошедших передачах «Артлото» 1972 года Ж. Горощеню сменила Лариса Голубкина. Это опытная актриса, хорошо знакомая нашим зрителям. Пожалуй, держится она более сдер-

_________

⁴ Вот первый из возможных примеров. В многочисленных паузах («прокладках») между передачами уже научились давать хорошую музыку — миниатюру Рахманинова, Шопена, Скрябина. Это не мелочь! Люди понемногу привыкают к звучанию искусства вокруг себя вместо оголтелого эстрадного фона, царствовавшего на телевидении еще два-три года назад.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание