СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ

В. Богданов-Березовский

Мастера камерного пения

Из вокалистов, с которыми в юные годы мне приходилось соприкасаться как слушателю, критику, пианисту-партнеру и, наконец, композитору, я мог бы рассказать о многих. И в этой сфере музыкально-исполнительской деятельности, как в любой другой, в то время происходили бурные процессы ломки и перестройки эстетических критериев, углубления психологического и социального содержания самой интерпретации. Будучи ограничен рамками статьи, остановлюсь лишь на двух примерах, которые представляются мне особо показательными для культуры камерного вокального исполнительства, переживавшего в двадцатые годы пору высокого подъема и интенсивного развития.

С Николаем Николаевичем Рождественским я познакомился по его собственной инициативе. Этот певец был неустанным «разведчиком» нового репертуара. Едва прослышав о появлении только что написанных вокальных произведений, хотя бы даже безвестного автора, он тотчас же находил возможность познакомиться с ними. Так было и со мною. После удачного исполнения студенткой Машановой трех моих романсов на собственные стихи в программе ученического вечера консерватории, он через каких-то посредников пригласил меня к себе.

Не без смущения вступил я в его кабинет, увешенный афишами и увядшими венками. Мне уже доводилось слышать о капризном и требовательном характере известного певца. Однако знакомство наше сошло гладко, породив взаимные симпатии и доверие. Мы стали встречаться. Он выучил и неоднократно исполнял мои вокальные пьесы. Я прошел с ним цикл Равеля «Естественная история», «Прибаутки» Стравинского, многие из романсов Римского-Корсакова, Танеева, Кюи. Случалось, что он приглашал меня аккомпанировать ему на каком-нибудь концерте, тем самым давая мне возможность немного заработать. «Колючки» его характера, по поводу которых меня предостерегали, в первое время действительно «прицеплялись» ко мне в виде въедливых расспросов, почему мелодия или гармония в каком-нибудь месте написана так, а не иначе (в ответ на что я должен был обоснованно доказывать правомерность примененного приема), или же в попытках агрессивно оспорить высказанное мною мнение о каком-либо музыканте. Но очень скоро он «сложил оружие». Кажется, решающую роль здесь сыграл обмен мнениями по поводу образовавшихся тогда группировок ленинградских музыкантов. Часто бывая в доме Андрея Николаевича Римского-Корсакова, маститого музыковеда, сына великого композитора, Рождественский однажды сказал мне:

— Вот все они считают вас, молодежь, нигилистами и недоучками, противопоставляя вам Штейнберга, Чернова, Вейсберг, Гнесина как академистов.

— Какие же это академисты? — запальчиво парировал я.

— Ну, а как же тогда иначе обозначить их направление?

— Я бы назвал всю эту группу псевдоакадемической, — ответил я после некоторой паузы.

Это привело Рождественского в восторг. И во время следующей встречи со мной он с еще большим восторгом рассказал, какой переполох в доме Римских-Корсаковых произвела переданная им моя бутада.

_________

Фрагмент из книги «Дороги искусства», подготавливаемой к печати Ленинградским отделением издательства «Музыка».

Рождественский был тончайшим художником-вокалистом и сохранял безупречное мастерство интерпретации, несмотря на то, что голоса в ту пору у него уже почти не осталось. Когда он пел камерные сочинения (всегда в форме Liederabend, иногда тематического, но большей частью монографического порядка — программы, целиком составленные из романсов Танеева или Чайковского, Грига или Брамса, Римского-Корсакова, «полнометражно» охваченные циклы Шуберта или Шумана), предварительно всесторонне отделанные с пианистом, слушатели почти не замечали этой нехватки физической силы звучания.

Секрет заключался в абсолютной непогрешимости соблюдения динамических пропорций. Относительность forte оправдывалась скрупулезной отделкой «соседствующих» с ним нюансов, органической постепенностью нарастания звука в crеscendo и его истаивания в diminuendo и множественностью оттенков переходного назначения. Здесь все было строго обоснованным, кульминация всегда оказывалась на нужном месте и звучала действительно как кульминация по сравнению со всем предшествующим и последующим. Огромное наслаждение было уже в одном этом восприятии идеально задуманного и образцово выполненного общего плана исполнения.

Но было и другое, что придавало особую прелесть исполнению Рождественского, — высокое искусство музыкальной фразировки, умение оттенить малейший изгиб мелодии, передавать ее сегменты как бы разными шрифтами, то, что у вокалиста неизбежно связано теснейшим образом с искусством произнесения слова. Здесь-то и была сильнейшая сторона интерпретации Рождественского, всегда достигавшего органического сплава литературного стиля поэта и музыкального стиля композитора. И достигалось это не только благодаря такому элементарному, хотя и трудно достижимому качеству, как предельная отточенность дикции, а в результате обостренного чувства меры при совокупном использовании всех средств художественной выразительности.

Работать с Рождественским было и радостно и трудно. Радостно потому, что, уже разучивая пьесу, он исполнительски шел от находки к находке, заражая партнера пафосом подлинного вдохновения и сам проявляя величайшую чуткость к творческой инициативе, к поиску работающего с ним пианиста. Трудно потому, что нервозность его натуры в минуты, когда он чувствовал, что что-то не сразу дается ему в реальном воплощении художественного намерения, приобретала преувеличенно резкий, пароксический, подчас уродливый характер. Он славился скандальностью, и не раз это приводило к острейшим эксцессам и инцидентам как с частными лицами, так и с общественными организациями. В конечном счете именно на почве такого инцидента он был вынужден покинуть Ленинград, закончив свой жизненный путь в напряженной артистической работе на далекой периферии.

Впоследствии я узнал, что эта его нервозность была результатом тяжелой контузии в голову, полученной в Цусимском бою, когда молодым лейтенантом он получал свое боевое крещение на эсминце, входившем в состав Второй Тихоокеанской эскадры, которой командовал его дядя вице-адмирал Рождественский.

*

По некоторым ассоциациям, но также и по признакам прямого контраста, рядом с Рождественским мне хочется вспомнить Лидию Александровну Вырлан, которая с середины двадцатых и до начала тридцатых годов занимала видное место в ленинградской концертной жизни, а затем посвятила себя длительным гастрольным поездкам по стране. Строго говоря, ограничивать ее артистическое амплуа определением «камерная певица» было бы неверно. Она великолепно проявила себя в те годы и как вокалистка крупного масштаба, которая нередко и с огромным успехом

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ

В. Богданов-Березовский

Мастера камерного пения

*

Содержание