средства тональности, то есть всей традиционной музыки. Канон определяет, что не годится, что стало затасканным штампом» (разрядка моя. — В. Д.).

Томас Манн признает, что «строгий стиль» развивает некоторые тенденции предшествующей музыки. Однако осуществляет это, отбрасывая тенденции противоположные, жившие в единстве с первыми и лишь в этой противоречивой совместности образовавшие целостное движение музыки. «Строгий стиль» Леверкюна, например, отделил тенденцию к краткости и враждебно направил ее против тенденции к развертыванию и усложнению звукового сюжета. «Она (музыка) уплотняется во времени, она брезгает протяженностью во времени, которое является ее пространством, и опустошает это пространство... Неумолимый императив плотности, запрещающий всякое излишество, отрицающий фразу, разрушающий орнамент, восстает против временной протяженности, против формы существования опуса» (разрядка моя. — В. Д.). И дальше поясняется, что такая до предела уплотнившаяся музыка не терпит «формы, контролирующей, распределяющей по ролям, живописующей в виде сцен человеческие страдания и страсти», — одним словом, формы музыки, изображающей процесс и ход жизни человека.

Тенденция к краткости, поскольку она отменяет другие — умеряющие и противодействующие — тенденции, активно воздействует на музыкальное содержание. В сочинениях Веберна звуковая ткань так сгущена, что кажется своего рода прекрасно ограненным кристаллом, — почти замершее (или словами Томаса Манна: «в известном смысле неподвижное») выражение данного оттенка душевного состояния. В первую очередь состояния, а не процесса душевных перемен: текучая, плывучая стихия музыки скована, как река льдом. Очень хорошо, что в мировом искусстве был Веберн, и созданный им жанр (Адорно именует его жанром «чистой» лирики) имеет право существовать, но совсем нехорошо, когда стиль Веберна пытаются представить единственно современным музыкальным языком. Вообще «строгие стили» могут в наше время иметь лишь частное значение, осуществляя сквозную стилевую проработку особого узкого содержания. Ибо жизненно человеческое содержание, которое ныне призвана отражать музыка, настолько многообразно, что вместить его способна лишь «широкая» эстетика, дающая простор стилям различного типа. Томас Манн критикует не только стиль Леверкюна, но и идею «строгого стиля» вообще, «запретительную» эстетику, императив стилистических предпосылок, чрезмерно ограничивающих творчество.

Томас Манн не музыкальный критик, он великий поэт, научившийся слышать как растет культура из жизненной почвы. В своих виртуозных описаниях музыки Леверкюна он с поразительным богатством и гибкостью слова сосредоточил все опасности, подстерегающие ныне искусство. Писателя до глубокого страдания волновал вопрос: что в самом искусстве мешает ему исполнить свою великую обязанность в трагический и решающий час человечества? И вот ответ в самой общей форме: то, что подрывает его воспитательную мощь, что отделяет искусство от людей, которым оно по священному долгу предназначено, что не дает говорить ему правду и бесстрашно отстаивать истину, что ослабляет его способность выпрямлять людей и внедрять в их души идеалы гуманности. Томас Манн отлично знает, что художник соскальзывает с верного пути не оттого, что хочет дурного. В момент покаяния Леверкюн признает: «Поистине, в том, что искусство завязло, отяжелело и само глумится над собой, что все стало непосильно, и горемычный человек не знает, куда же ему податься, — в том, други и братья, виною время». Но тем больше ответственность художника, тем решительнее должны быть его выводы из горького своего опыта. «Ибо сказано, бди и бодрствуй! Но не всякий склонен трезво бодрствовать...» (разрядка моя. — В. Д.).

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ З. П. ПАЛИАШВИЛИ

О. Тактакишвили

Неугасимый факел грузинской музыки

Приближающееся 100-летие со дня рождения Захария Петровича Палиашвили привлекает особое внимание к его творчеству и заставляет вновь задуматься над его значением.

Невольно возникает мысль, что мы в последнее время рассматриваем классическое наследие больше само по себе, чем в соотношении с проблемами современного искусства. А между тем назрела явная необходимость крупного разговора о творческих тенденциях, о претворении в жизнь духовного завещания великих художников прошлого. Ведь классическое наследие — могучий призыв к действию за осуществление бессмертных идей. Этот зов обращен не только к слушателю, но и к современным творцам. Именно им предстоит развивать то, что иногда лишь прочерчено предшественниками, возводить устремленное ввысь прекрасное здание искусства. И особенно больно видеть, сколько в мире тратится усилий на разрушение фундамента этого здания — естественной опоры нового.

Любовь к Глинке дала огромный толчок творчеству русских композиторов послеглинкинского времени. Наследование его традиций вовсе не сковало индивидуальностей Мусоргского или Бородина, Чайковского или Римского-Корсакова. Каждый по-своему трудился над заветами своего духовного отца, творил, опираясь на художественные проявления духовной жизни своего народа. Казалось бы, все просто и ясно. Но правильность и ясность этих общеизвестных положений вовсе не облегчает трудностей истинно новаторского искусства. Вот почему мы мысленно возвращаемся к художникам-классикам, пытливо анализируем самое их жизнь, направленность их творческих усилий.

Было бы большим счастьем, если бы празднование 100-летия великого Палиа-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ З. П. ПАЛИАШВИЛИ

О. Тактакишвили

Неугасимый факел грузинской музыки

Содержание