Страницы воспоминаний

Г. Коган

Мой учитель В. В. Пухальский

Я перешел к нему в класс от другого педагога, будучи уже довольно подвинутым учеником так называемого высшего курса Киевской консерватории. На первый урок он задал мне Третью балладу Шопена. Готовился я к уроку с двойственным чувством. Владимир Вячеславович Пухальский был педагог с большим именем, гораздо большим, чем мой прежний профессор: у Пухальского в разное время учились известные впоследствии пианисты, педагоги и музыкальные деятели Браиловский, Горовиц, Яворский, Л. Николаев, Брон, Сатановский, Зарицкая, Н. Гольденберг, профессора Киевской консерватории Михайлов, Тутковский, Штосс-Петрова, позже Альшванг и многие другие. Естественно, что я многого ждал от занятий с прославленным профессором, долженствовавшем, как я рассчитывал, открыть мне новые горизонты в понимании, толковании, исполнении музыки. Наряду с этим, однако, жила во мне втайне и другая, прямо противоположная мечта: «А что если я так хорошо сыграю балладу, что профессор осыплет меня похвалами, не найдя нужным сделать какое бы то ни было замечание?!»

Обуреваемый этими противоречивыми чувствами, явился я на урок. Увы, мои надежды не оправдались: не последовало ни откровений, ни восторгов. Молча прослушав всю балладу (Пухальский всегда сначала слушал, не прерывая ученика, все произведение до конца и лишь затем, уяснив себе «картину», создавшуюся в воображении играющего, приступал, если нужно, к работе над деталями), профессор без особого энтузиазма сказал: «Ничего», — добавив только, что в таком-то месте (к сожалению, сейчас не помню, в каком именно) хорошо бы сделать небольшое ritardando.

Разочарованный, шел я домой. Стоило переходить к знаменитому профессору, чтобы услышать от него такое ничтожное замечание! Само по себе оно показалось мне убедительным, но выполнить его не представляло труда — это можно было сделать за две минуты. Однако лишь только я, «выучив» это ritardando, попробовал сыграть балладу, как произошло нечто непонятное: пьеса, только что бывшая чем-то целостным, шедшая худо ли, хорошо ли, но по-своему бойко и складно, вся «разлезлась». Выяснилось, что одно маленькое ritardando потребовало таких же изменений в нескольких аналогичных местах, эти изменения, в свою очередь, оказались несовместимыми с моей нюансировкой соседних мест и т. д. и т. д. Короче говоря, пришлось перестроить ни много ни мало весь план исполнения баллады, всю ее трактовку. На это ушло столько времени, что я не успел закончить работу к очередному уроку (в то время уроки в консерватории проходили два раза в неделю) и вынужден был пропустить его.

Когда я через неделю снова принес в класс балладу, Пухальский, прослушав ее, попросил меня подождать, пока он позанимается с остававшимися еще двумя или тремя ученицами. Вот что он сказал мне после их ухода, характерно акцентируя некоторые слова: «Знаете, батенька (так Пухальский имел обыкновение именовать своих учеников, хотя те были, как в данном случае, на несколько десятков лет моложе его)¹, я в прошлый раз засомневался насчет того, как с Вами быть. Вижу — Вы ведь уже играете, играете уверенно и по-своему неплохо: можно и так. Дай, думаю, попробую посмотреть, что Вы за птица. Ежели бы Вы, сделав то, что я Вам показал, все остальное оставили как было, я бы возиться с Вами не стал: поскорее бы выпустил — и с богом! Но Вы, видать, понимаете картину, соображаете, что к чему: значит, из Вас может выйти толк. Тогда, стало быть, стоит с Вами повозиться».

Наблюдая в последующие годы занятия Пухальского со мной и с другими учениками, я убедился, что манера делать замечания скупо и строго выборочно была вообще характерной особенностью его педагогики: именно умелый в ыбор замечаний почитал он едва ли не важнейшей приметой педагогического искусства. Как он

_________

¹В то время, о котором идет речь, Пухальскому было семьдесят лет, а автору этих строк — семнадцать.

Снимок 1910-х годов

«разнес» меня, посетив через несколько лет мой класс, где я — в то время молодой, но уже довольно «модный» преподаватель консерватории — изо всех сил старался «блеснуть» перед присутствующими обилием и, тонкостью указаний! «Вы преподаете для публики, — сердито выговаривал он мне, — стремитесь показать дамам, как хорошо Вы слышите, как много, умеете. А у бедных учеников голова идет кругом от той массы замечаний, которую Вы на них обрушиваете. Ни запомнить их за один раз, ни тем более связать в единое целое ученик не сможет. Ваши указания правильны и интересны, но играть после них Ваши ученики станут не лучше, а хуже. Потому что до сих пор у них была хоть какая-то, пусть несовершенная картина, которую надо было осторожно, бережно подправлять, а теперь они вместо этой картины, вместо исполнения произведения будут выделывать сотню разрозненных мелких заданий — тут crescendo, там diminuendo, здесь акцент и т. д.»

Пухальский держался того мнения, что искусный педагог должен делать не все напрашивающиеся, а главным образом узловые замечания, которые наводили бы самого учащегося на многие дополнительные выводы. Такой метод, безусловно, стимулировал развитие одаренного ученика, самостоятельность его мышления. Но не все ученики и не сразу нащупывали эти дополнительные следствия: кроме того, как бы удачно ни были выбраны «узловые» замечания, все же они не могли, разумеется, охватить все то, чего не хватало ученическому исполнению. Однако Пухальского это не смущало. Он полагал, что естественное и нормальное развитие ученика важнее показного совершенства отдельных его выступлений: преждевременная «законченность» игры казалась ему столь же малоперспективной, как те цветы без корней, которые в руках японских фокусников пышно расцветают за две-три минуты, чтобы тут же увянуть. «Исполнение, — говорил он, — должно зреть вместе с исполнителем: многое, чего сегодня ученик еще не чувствует, не слышит и потому не выполняет в произведении, он должен — если развитие его идет нормально — сам услышать и почувствовать завтра, или через месяц, или через год: тогда и придет время выполнить почувствованное и услышанное».

Понятно, что при таком подходе ученики Пухальского играли на консерваторских вечерах и экзаменах подчас далеко не совершенно, с недостатками, которые он оставлял без внимания, но на которые укоризненно и не без яда указывали нам другие педагоги. Разумеется, это казалось нам обидным, рождало в некоторых из нас сомнения в авторитете нашего педагога. Однажды я прямо заговорил об этом с Владимиром Вячеславовичем. «Почему, — спросил я, — ученики нашего класса так часто грешат теми или иными «недоделками»? Почему этого никогда не случается с учениками профессора Д.? Вот у кого всегда играют абсолютно законченно и безупречно — решительно не к чему придраться!»

Ответ Пухальского был неожиданным. «Батенька, — сказал он, никогда не судите о педагоге по тому, как играют его ученики, пока они у него занимаются. О педагоге следует судить по тому, как играют его ученики через десять — пятнадцать лет после занятий с ним. Я не готовлю вас к сегодняшнему или завтрашнему выступлению, я

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Страницы воспоминаний

Г. Коган

Мой учитель В. В. Пухальский

Снимок 1910-х годов

Содержание