Выпуск № 3 (376) | 1970 - страница 66

щенности, и словно бы неуверенности в правильности выбранного ими (хотя и активно утверждаемого практикой) пути. Повторяю, это были мои ощущения. Однако, как показала наша поездка по стране, они все же оказались не такими уж беспочвенными. В соответствии с планом мы выехали на машинах по маршруту Варшава, Краков, Ополе, Вроцлав, Варшава. Поездка обещала быть интересной. Кроме того, у каждого из нас был в этой поездке еще и свой, «личный» интерес. Нестеров в конце войны лежал в госпитале в Ополе, там он и демобилизовался. С тех пор ему не приходилось бывать в Польше. Родственные и дружеские связи влекли Баснера в Краков и лежащий неподалеку городок Сосновец. Мне в связи с новой работой, которую я задумал, нужно было побывать в Освенциме.

По счастливому совпадению в те два дня, которые мы провели в Кракове, были объявлены два концерта современной польской музыки. В первый вечер оркестр Краковского радио и телевидения под управлением К. Миссоны исполнил произведения А. Шаловского, К. Сероцкого, К. Мошуманьской-Назар, а также «Песни и пляски смерти» Мусоргского (в инструментовке Д. Шостаковича) и сюиту из «Весны священной» И. Стравинского. Мусоргский был отлично сыгран оркестром, но, к сожалению, очень невыразительно спет. Стравинского же исполнили блестяще. Вообще оркестр радио и телевидения оставил наилучшее впечатление, чему в значительной степени способствовало мастерство интересного и своеобразного дирижера Миссоны. О произведениях Мошуманьской-Назар (Концертные вариации для флейты с оркестром) и Сероцкого (поэма «Ниобея» для голоса с оркестром на слова Галчинского) можно сказать, что в той или иной мере в них выразились владение техникой современного письма при однообразии приемов, расплывчатости и неопределенности формы, а также отсутствие яркости и эмоциональности (в особенности у Сероцкого). В то же время мне показалось, что в небольшом произведении Мошуманьской

Назар есть какое-то неопределенное, почти под

сознательное (так, во всяком случае, я это ощутил) стремление вырваться из схоластического круга однообразных приемов на простор открытой эмоции, яркого непосредственного чувства, искренности и простоты (простоты в смысле выражения чувства, а не в смысле суммы технических средств). Концерт второго вечера в Кракове целиком был посвящен творчеству Витольда Лютославского (это была своеобразная репетиция перед поездкой Краковского филармонического оркестра в Париж с авторскими концертами компо

зитора). В программу концерта были включены «Венецианские игры» для оркестра, «Траурная музыка» (памяти Б. Бартока) для струнных, «Paroles Tissees» для голоса с оркестром и «Книга для оркестра» (также первое исполнение в Кракове). «Венецианские игры» оставили весьмасмутное впечатление, скорее удивили выхолощенностью мысли и образного строя — удивилипотому, что яркость мышления при всей сложности метода художественного творчества, как правило, присуща этому крупному мастеру. Примерно такими же показались мне и вокальный цикл, и «Траурная музыка». А вот «Книга для оркестра», при всем внутреннем сопротивлении моем (я не скрываю этого) принципам авангардизма, произвела исключительно сильное впечатление. Яркое, глубокое по мысли, неистощимое по изобретательности (которая, кстати, нигде не воспринимается как самоцель), темпераментное произведение лишний раз убеждает, что в лице Лютославского современная музыка имеет крупную индивидуальность — сложную, противоречивую, но несомненно яркую.

Очень тепло прошла наша встреча с композиторами в Краковском отделении Союза композиторов. На редкость милые и скромные музыканты с удовольствием рассказывали о своем городе, о своих учениках, о музыкальной и театральной жизни Кракова. Как-то вскользь говорили ио своих трудностях, например о том, как поройим трудно попасть в качестве авторов на «Варшавскую осень», о том, как «авангард» определяет фестивальный репертуар концертных организаций, а тем, кто «инако мыслит», приходится либо подчиниться «требованиям времени» (так мягко определил гегемонию авангардистов один из моих новых краковских знакомых) и тожеписать в их духе, либо примириться с тем, чтотебя не будут исполнять... Положительно, мои неясные варшавские ощущения приобреталиболее определенные очертания!.. «Ну, а что же Союз композиторов, какова его роль как организации?» — спрашивал я... «Довольно неопределенная, — отвечали мне. — Мы собираемся все вместе примерно один раз в месяц, иногда слушаем музыку... Во всяком случае, наше влияние на руководство «Варшавской осени» при составлении программ ничтожно. Разумеется, все это не касается Пендерецкого (он тоже краковчанин). Он находится в совершенно особых условиях, издается и исполняется повсеместно...» Познакомившись с аннотациями к произведениям Пендерецкого, с некоторыми статьями оего творчестве, я бы добавил к этому, что икритике Пендерецкий не подлежит, потому что(пожалуй, именно он даже в большей степени,, чем Лютославский) является законодателем со—

12К

временной польской, а быть может, и мировой западной музыки. Во всяком случае, Пендерецкий, официально (судя по многочисленным справочникам, посвященным культурной жизни Польши) признанный у себя на родине крупнейшим, «первым из первых» композиторов, — один из наиболее популярных или, по крайней мере, наиболее часто исполняемых авторов за рубежом (в особенности в Западной Германии и США). Кстати, один характерный пример: несмотря на почти полное отсутствие в репертуаре польских оперных театров опер современных польских композиторов, Пендерецкий написал оперу для гамбургского театра по его заказу и, разумеется, с правом первого исполнения. Говорят, опера успеха не имела... Бесспорно, Пендерецкий — одна из самых значительных фигур современного искусства. Он художник, мыслящий сложно, субъективно, но, безусловно, глубоко и своеобразно. Я не хотел бы сейчас говорить подробно о самом творческом кредо Пендерецкого, о жизненности и действительной значительности его творческого пути. Несколько подробнее я остановился на «проблеме Пендерецкого» в связи с краковскими беседами о положении дел в Союзе композиторов, музыкальной печати, концертных организациях. Из этих бесед я понял, что для краковских композиторов, в отличие от их иных варшавских коллег, «путь Пендерецкого» не является единственно возможным и непререкаемым. Но практически... Тут мой знакомый (я не хотел бы называть его имени) не без горькой иронии сказал: «Что будет, если не писать «под Пендерецкого»? Тогда надо просто переменить профессию...»

кашлем из зала, с шелестом перевертываемых страниц, но через три дня, а не через год, как это практикуется нашей фирмой «Мелодия». Мы прощались с гостеприимным Краковом. Нас уже ждали в Ополе. На пути лежал Освенцим. Мы провели там около трех часов, ничтожно мало для того, чтобы всем своим существом, каждой клеточкой своего организма хотя бы в какой-то степени почувствовать меру человеческого страдания, но все же достаточно для того, чтобы до спазма в горле, до закипающей где-то в висках крови ощутить испепеляющую ненависть к тем, кто это сделал, кто породил это самое страшное зло, которое когда-либо существовало на земле, — фашизм... Ступая по шпалам никуда не ведущей железной дороги в Бржезинке, я думал: «Если бы мне была дана чудодейственная сила управлять волей людей всего мира, я бы вменил в обязанность всем, без исключения, приехать сюда, в Освенцим. Всем, без исключения. Молодым — чтобы знали, старым — чтобы

помнили...»

По дороге в Ополе нас застиг туман. Мы двигались со скоростью не более двадцати километров в час и приехали в город поздно, когда нас почти перестали ждать. Это было особенно обидно, иЬо специально для нас, тщательно и любовно был приготовлен концерт в музыкальной школе. Радушие, неподдельная искренность и теплота опольских хозяев, принявших нас как самых дорогих и близких друзей, сделали день, проведенный здесь, едва ли не самым волнующе запомнившимся.

Дальше на пути был Вроцлав — большой, старинный, величественный город-крепость, за освобождение которого только за один день отдали свои жизни несколько тысяч советских солдат. Город, поистине восставший из пепла и руин (по масштабу разрушений — второй после Варшавы). Мы провели во Вроцлаве два дня, в течение которых кроме традиционных встреч с властями города, с представителями художественной общественности, композиторами мы дважды посетили оперный театр. Меня особенно интересовал этот коллектив, о котором мне рассказывал Антонио Спадавеккиа, чью оперу «Овод» театр поставил два года тому назад, и, как говорил автор, довольно интересно. Первый же спектакль «Манон Леско» Пуччини разочаровал. Опера эта, на мой взгляд, далеко не лучшая у Пуччини, поставлена скучно, примитивно, плохо спета и еще хуже сыграна актерами. На всем спектакле словно лежала печать какогото уныния, провинциальной серости и скуки. На следующий день мы увидели хореографический триптих: одноактный балет К. Курпиньского «Wesele krakowskie w Ojcowie», одноактный ба

Чрезвычайно интересным было посещение музыкального издательства в Кракове. Как ни странно, центральное издательство находится именно в Кракове, а не в Варшаве (что, впрочем, никоим образом не изменяет творческой направленности издаваемых произведений). Но я, честно говоря, позавидовал оперативности, размаху и качеству издательского дела. Не грешно было бы и нашему «Советскому композитору» коечему поучиться у польских коллег. И главное — оперативности! Кстати, об оперативности. Уже не раз писалось, что пластинки с записью произведений, исполняемых на «Варшавской осени», выходят в продажу через два-три дня после концерта! Правда, качество их несколько (совсем ненамного, уверяю вас!) хуже, так как запись идет прямо из концертного зала и вы слышите дыхание зала, аплодисменты... Но право же, я согласен был бы получить пластинку даже с

122

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание