Выпуск № 1 (374) | 1970 - страница 45

«Прелюдии, интермеццо и фуги». Наиболее сильные стороны его пианизма здесь, так сказать, попали на благодатную почву.

Музыка пьес Кохана традиционна в хорошем смысле слова. В ней прослеживается влияние прелюдий и фуг Баха и Шостаковича, но оно преломлено сквозь призму авторского дарования. В лице Цехлина Кохан нашел прекрасного интерпретатора, и уже при первом знакомстве пьесы произвели впечатление и «дошли» до слушателей.

Заключила программу «Арpassionata», в исполнении которой вновь проявился яркий артистический темперамент музыканта. Знаменитое творение Бетховена предстало во всем своем изначальном величии. Интерпретация Цехлина была страстной, полной энергии и высокого душевного подъема. По требованию публики пианист много «бисировал». Здесь отмечу «Порыв» Шумана и прекрасно сыгранное скерцо из Es-dur’ной сонаты Бетховена (№ 18).

С большим успехом прошел концерт известного немецкого органиста Роберта Кёблера. Программа первого отделения, чрезвычайно насыщенная и сложная, была отдана Баху. Пожалуй, наибольшее впечатление оставила грандиозная Прелюдия и фуга c-moll. Строгая, местами суровая, регистровка Кёблера вполне соответствовала духу музыки и подчеркивала ее величественный характер.

Вторая половина вечера, посвященная импровизациям на заданные темы, показалась менее интересной. (В частности, не всегда сами темы, предложенные органисту, были достаточно оригинальны.)

Лейпцигский оркестр «Gewandhaus» — один из старейших в Европе, прошедший славный, более чем двухсотлетний путь — не нуждается в особых рекомендациях.

Список имен крупнейших дирижеров, работавших с ним, и солистов, выступавших в его сопровождении, весьма и весьма внушителен.

В свое время концерты оркестра в Москве под управлением покойного Франца Конвичного произвели большое впечатление. И вот коллектив вновь перед московскими слушателями. На этот раз за пультом — Курт Мазур, новый художественный руководитель Gewandhaus’a.

В мировой иерархии симфонических оркестров Gewandhaus занимает особое место. Существует множество исполнительских коллективов, с одинаковым успехом играющих Бетховена и Моцарта, Дебюсси и Равеля, Стравинского и Прокофьева… Все зависит от того, кто в данный момент стоит за дирижерским пультом. (Таковы, например, многие великолепные симфонические оркестры в Америке.) Лейпцигский Gewandhaus на протяжении всей своей истории был настолько тесно связан именно с немецкой музыкой, что можно смело считать его прежде всего оркестром Бетховена и Брамса, Шумана и Вагнера, Баха и Рихарда Штрауса. (Сказанное выше, впрочем, отнюдь не умаляет его заслуг в интерпретации других авторов.) Мне такая «специализация» кажется вполне естественной и плодотворной.

Единственная программа, исполненная оркестром в Москве, состояла из произведений Бетховена, Брамса и О. Райнхольда. Однако подлинной кульминацией вечера (и здесь я позволю себе не согласиться с некоторыми отчетами, появившимися в прессе) стали оперные увертюры Вагнера, сыгранные на «бис».

Не следует забывать о том, что Gewandhaus является одновременно и оперным оркестром. Это обстоятельство несомненно накладывает известный отпечаток на его манеру игры. В ней нет того виртуозного блеска и чисто физической красоты звучания, которые присущи, например, оркестру Ленинградской филармонии или Бостонскому симфоническому оркестру. В какой-то степени это объясняется, на мой взгляд, и тем, что большинство музыкантов в квинтете играют на смычковых инструментах современного производства. Зато немецкому оркестру свойственны необычайная ансамблевая спаянность и монолитность звучания струнных. В духовой группе я отдал бы предпочтение медным, особенно валторнам и тромбонам — во вступлении к «Тангейзеру» последние были превосходны. Мягкость приглушенных тембров, безупречный строй в начале увертюры и мощные, «литые» фанфары в кульминациях производили сильное впечатление.

Деревянные духовые несколько уступали им в выровненности звучности. Случались у них и мелкие интонационные погрешности. Иногда ощущалась некоторая разностильность звукоизвлечения между, к примеру, гобоями и кларнетами.

Несмотря на эти частные замечания, в произведениях Вагнера оркестр проявил себя превосходно. Вагнеровская музыка победно «ворвалась» в зал и покорила его. Может быть, огромный волевой напор и открытая эмоциональность показались кое-кому прямолинейными, но на мой взгляд в этой «прямолинейности» была своя убеждающая сила. Увертюра к «Тангейзеру» прозвучала действительно на едином дыхании. Примерно то же впечатление произвела и увертюра к «Мейстерзингерам», сыгранная с самозабвенной отдачей.

Творчество Вагнера, безус-

ловно, очень близко дарованию Курта Мазура. Все его незаурядное мастерство, яркая эмоциональность и воля проявились здесь в полной мере. Оркестр был целиком «в руках» дирижера, а что может быть лучшим комплиментом для руководителя? Причем Мазур добился этого лишь с помощью собственной искренней увлеченности, зажегшей исполнителей.

Пора, однако, вернуться к началу концерта. Его открыл «Триптихон» для оркестра современного немецкого композитора О. Райнхольда. Эта пьеса произвела впечатление своей основательной, не без эффектов, «постройкой», обильно насыщенной несколько тяжеловесной полифонией в стиле Регера. В крайних частях токкатного характера композитор искусно использует различные сочетания струнных divisi и ограниченного состава духовых. Наиболее привлекательной и естественной показалась вторая часть (Andante) с речитативными интонациями струнных и обширной кульминационной зоной. Однако, несмотря на усилия дирижера, оркестр в данном случае играл без особого увлечения, и слушатели это быстро почувствовали. В самом деле, современной, в широком смысле слова, музыка «Триптихона» может считаться, пожалуй, лишь хронологически, а непосредственности и простоты ей явно не хватает.

Пятый фортепианный концерт Бетховена часто называют симфонией для рояля и оркестра. Такое определение имеет под собой реальную почву. Действительно, в этом грандиозном полотне композитор смело раздвинул границы жанра, открыв новые пути для его развития в музыке XIX—XX вв. Все же концерт для фортепиано есть концерт для фортепиано! Инициатива солиста в нем значит немало. Гюнтер Кооц — пианист, в игре которого явно преобладает объективное начало. Его трактовка привлекает сдержанной силой и строгой логикой развития музыкального материала. Однако излишняя доля рассудочности все же накладывает печать на интерпретацию. Особенно это ощущалось в крайних частях, где необходимы масштабность и яркость красок. Поэтому смысловые акценты в сочинении были несколько смазаны, и роль «активного начала» приняли на себя оркестр и дирижер. Более других удалась Кооцу вторая часть (Adagio in poco mosso). Ее созерцательное настроение и философская лирика, по-видимому, близки индивидуальности артиста, и его игра была здесь благородна и выразительна¹.

Мой обзор подходит к концу, и остается лишь рассказать о Первой симфонии Брамса, которая завершила программу.

Традиции — великая вещь, а музыкальные традиции — особенно. Иоганнес Брамс пятнадцать (!) сезонов исполнял свои сочинения с оркестром «Gewandhaus». Не удивительно, что лейпцигские музыканты, играя музыку этого композитора, чувствуют себя в своей стихии.

В исполнении Курта Мазура традиция и академичность ни в коей мере не подавляли живую эмоциональность. Больше того, именно в эмоциональной сфере проявились его лучшие качества. И вступление, напряженное, тревожное, и страстное, гневное Allegro Мазур провел на высоком накале, выявив все скрытые возможности партитуры. Типичная «брамсовская» пластика фактуры как бы «лепилась» руками дирижера, воплощаясь в величественную форму первой части.

В сфере философской лирики Мазур чувствует себя не так свободно, и Andante sostenuto ему менее удалось. Кроме того, здесь сказалось некоторое однообразие звучания струнных, о котором я уже говорил выше. В медленной музыке оно было особенно ощутимо, и редкая красота этих возвышенных страниц несколько померкла.

Грациозное, прозрачное скерцо (здесь хорошо звучали деревянные) с серединой, в которой слышатся порой интонации будущих «венгерских» мотивов Брамса, и радостный «бетховенский» финал, завершаемый могучей кодой, оркестр играл с таким подъемом и увлечением, что, право, не хочется останавливаться на отдельных деталях исполнения, убедительного и вдохновляющего.

Встреча с Gewandhaus’ом и его руководителем Куртом Мазуром была интересной и захватывающей. Да, есть оркестры, играющие совершеннее лейпцигского. Но пределов совершенству нет, а яркое индивидуальное лицо коллектива, подкрепляемое превосходным мастерством и подлинным энтузиазмом оркестрантов и руководителя, ставит его в ряды ведущих оркестров мира.

Лев Маркиз

^_________

¹ Не могу не отметить одну досадную деталь. Строй оркестра, по сравнению с роялем, был заметно выше, и все выступления солиста после обширных tutti оказывались «вне тональности».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Лев Маркиз

Содержание