Выпуск № 10 (371) | 1969 - страница 76

Класс Л. Гинзбурга (1935). Слева направо: М. Малунцян, Л. Цейтлин, Л. Гинзбург, Э. Красовицкий, К. Иванов, А. Стасевич

вую очередь талантливо, разнообразно по-своему слышать музыку — вот что воспитывал в учениках Шерхен. Концентрация внимания и внутреннего слуха на звуковой образности сочинения, концентрация дирижерской мысли неизбежно ведет за собой оркестр и влияет на слушателя, заставляя его сосредоточиться, подчиниться воле дирижера. Воспитывать талант слушателя, растить его, как цветок в теплице, — вот в чем состояла удивительно интересная и демократическая концепция Шерхена. О, это был великий дирижер! Но... к сожалению, великий лишь на репетициях и оркестровых записях. На концертах Шерхен волновался до обмороков, терял половину того, что мог бы донести до зала.

— Вы помните Ваш первый концерт?

— Еще бы! — Лео Морицевич улыбается. — Это происходило в 1924 году. Оркестр, составленный из студентов Московской консерватории, в составе тридцати пяти человек отправился в Сочи. Тогда это был маленький грязный городишко, ничего общего не имеющий с сегодняшним великолепным курортом. Мы играли на поляне Ботанического сада. Вместо эстрады специально насыпали на земле холмик, нас окружали горы, а публика сидела прямо на траве. Исполняли, я помню, увертюру к «Свадьбе Фигаро» Моцарта, сюиту из «Лебединого озера» Чайковского, «Кавказские эскизы» М. Ипполитова-Иванова. Играли мы, наверное, плохо, но с большим энтузиазмом. И очень гордились; ведь это был первый за все существование Сочи симфонический концерт, а давали его мы, комсомольцы консерватории. И исполнители, и дирижер были неопытны и очень молоды. Впрочем, это и хорошо! Начинать дирижировать, по моему глубокому убеждению, надо с юности, с двадцати — двадцати трех лет, не позднее. Крупнейшие дирижеры мира начинали именно в этом возрасте! В этом смысле музыка — сестра науки, а уже доказано, что главные научные открытия делаются людьми до тридцати лет.

— Вы ведь, кажется, хотели стать оперным дирижером?

— Да, но эта мечта не сбылась. Когда я вернулся из Германии, мне пришлось начать симфоническую работу с оркестром радио. Вот когда мне очень пригодилось знание радиоакустики! Но вообще я люблю человеческий голос и, где мог, всегда стремился работать с певцами, ставить оперы в концертном исполнении, радиооперы. Я был просто счастлив, когда в 1945 году мне довелось принять участие в открытии первого в Сибири оперного театра.

Хозяин то и дело просит извинения: нашу беседу прерывают частые телефонные звонки. Вот и опять звонит телефон.

— Вероятно, поеду,— говорит кому-то Лео Морицевич. — Я не совсем здоров, но, видимо, придется поехать.

— Собираюсь в Красноярск, — поясняет Гинзбург. — Там открытие летнего симфонического сезона. Кроме дирижирования, наверное, нужно будет давать консультации молодому омскому коллективу, выступающему там. Такие консуль-

тации и помощь молодежи стали нормой для старшего поколения советских дирижеров. Нам часто доводится оказывать организационную и административную помощь целым коллективам и даже филармониям — заниматься общественной деятельностью. Это та деятельность, которая вовсе немыслима в практике зарубежных дирижеров. Мне, например, приходилось участвовать в создании новых коллективов.

— Каких именно?

— Началось это еще до войны. В 1936 году я помогал рождению симфонического оркестра в своем родном городе Горьком. В 1937-м — оркестра в Минске, потом Радиооркестра в Сталинграде: собрал музыкантов из училища, из театра, даже ресторанов, добивался средств, сметы, помещения. После войны, в сорок пятом, помогал создавать оркестр в Баку, а через несколько лет — в Хабаровске. Там сейчас работают два моих ученика: В. Тиц и Б. Бабенко. До сих пор я поддерживаю творческие контакты с этими коллективами. И такую общественную работу я люблю, потому что она для меня не формальность, а, если хотите, призвание. Чем больше оркестров в стране, тем интенсивнее, полнокровнее ее музыкальная жизнь. А по масштабам нашего необъятного Союза оркестров пока еще недостаточно. Да что там — просто мало!

Тут я замечаю Лео Морицевичу, что он совсем не коснулся в разговоре своей педагогической деятельности, а ведь ей отдано почти сорок лет. Среди учеников профессора Московской консерватории Л. М. Гинзбурга такие видные дирижеры, как К. Иванов, А. Ковалев, А. Стасевич, М. Малунцян, В. Дударова, К. Абдуллаев, В. Есипов, И. Гусман, В. Дубровский, Ф. Мансуров и многие, многие другие.

— По-видимому, за долгие годы Ваш педагогический опыт трансформировался в четкие принципы — определенные методы работы с молодыми музыкантами?

— Вряд ли Вас удовлетворит мой ответ, — смеется Лео Морицевич, — но он не может быть иным: никакого единого метода. Сколько учеников, столько и методов. К каждому свой подход, индивидуальный план занятий. Но, пожалуй, одно неизменно: стремление научить мыслить музыкальными категориями, общаться со слушателями на языке музыки. И естественно, поэтому я настаиваю на дирижировании без партитуры. Это не поза для публики, а необходимость, особенно когда ставятся крупные классические полотна, требующие философского осмысления и самоуглубленности, сосредоточенности. На концерте зрительный образ — партитура — не должен отвлекать от музыкального слухового процесса, от общения с оркестром, мешать импровизационности исполнения (конечно, в определенных границах).

— А Вам лично какая музыка более близка? Как Вы относитесь к различным направлениям в современной музыке?

— Более всего люблю музыку романтическую в широком смысле слова. В общении с ней словно вступаешь в свою юность. Ближе других мне и романтическая, экспрессивная манера исполнительства. Я не стыжусь этого. Часто вспоминаю мысли Вильгельма Фуртвенглера, высказанные им в статье «Размышления о романтизме»: «Мир без романтики — этот лозунг части современной молодежи представляет собой точно такую же иллюзию, такое же бегство от жизни, каким был... романтизм XIX столетия. Он даже опаснее, выдавая себя за действительность, он в то же время уже несет в себе зародыш бесплодия».

Я — за старую и вечно новую романтику в музыке. Музыка, не связанная с человеком, с его видением мира и стремлением к счастью, недолговечна. У нее нет перспективы. Потому-то уже надоели людям и электроника, и алеаторика. Думаю, что тот же процесс происходит и в исполнительстве. Недавно в Москве проходили концерты Герберта фон Караяна. Чем был обусловлен его шумный успех? Конечно, в какой-то мере сыграло роль обаяние имени, всемирная слава. Но одного этого было бы мало. Караян обладает еще высокой романтической приподнятостью и гипнотическим даром завораживать публику, заставлять себя слушать, в этом он напоминает Никиша. Десятая симфония Д. Шостаковича, исполненная во втором московском концерте, была кульминацией выступлений Караяна. Вспомните ту поразительную напряженность, ту концентрацию мысли я чувств, которая владела одновременно залом, оркестром и дирижером! Видимо, главное, что отличает большого дирижера от посредственного, — это слияние и чувств и мыслей, заключенных в данной музыке, дирижерской воли и интеллекта в едином порыве.

Снова зазвонил телефон. В эти дни шли приемные и выпускные экзамены, Лео Морицевича ждали в консерватории ученики, коллеги, множество дел. Я распрощалась со своим собеседником, чувствуя, что еще многое хотелось бы узнать у него, о многом порасспросить, поспорить... И это понятно: такая большая и разнообразная жизнь в искусстве не вмещается в рамки одной, даже самой продолжительной беседы.

Беседу вела Р. Петрушанская

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Класс Л. Гинзбурга (1935). Слева направо: М. Малунцян, Л. Цейтлин, Л. Гинзбург, Э. Красовицкий, К. Иванов, А. Стасевич

Беседу вела Р. Петрушанская

Содержание