Выпуск № 7 (368) | 1969 - страница 70

стью намерений». Грустно, что советские слушатели не познакомились с этим исполнителем поближе: он выступал в Москве только один раз — в 1955 году.

На Первом шопеновском конкурсе вторую премию получил Станислав Шпинальский — блестящий интерпретатор Шопена. Его искусство было исполнено смелости, решимости, какой-то рыцарственности. Я слушал в Праге f-moll’ный концерт, он был сыгран Шпинальским на одном дыхании, как бы «на одном смычке», но с необыкновенным умением проникнуть в каждую деталь... Пианист умер в 1957 году, однако его записи по сю пору широко звучат в Польше и других странах.

Хорошо известная советской публике Галина Черны-Стефаньская, ученица Збигнева Джевецкого, в 1949 году разделила первую премию на шопеновском конкурсе с Б. Давидович. Она — истинный мастер, обладающий пианистической зрелостью, оригинальностью замыслов, сценическим очарованием. Игру ее отличают виртуозность, размах и продуманность целого.

Барбара Хессе-Буковская, тоже не раз гастролировавшая в Советском Союзе, — воспитанница профессора Маргариты Тромбини-Казуро. Тонкая, лиричная артистка, не случайно она превосходно играет не только Шопена, но и Моцарта (напомним слова Шумана: «Если бы Моцарт был жив, он писал бы как Шопен»), Хессе-Буковская одинаково сильна и в крупной форме, и в так называемой миниатюре, ибо у Шопена — по емкости содержания, — собственно, нет миниатюр...

Адам Хоросевич одержал победу на конкурсе в 1955 году. Он — великолепный виртуоз, исполняющий всего Шопена (его пластинки выпустила фирма «Филиппе»), смелый интерпретатор, поборовший власть шаблонов и штампов.

Заслуженным успехом пользуется Регина Смеджанка — талантливая, самобытная пианистка. К сожалению, в последние годы она меньше играет Шопена, чем раньше, и хочется пожелать ей вновь вернуться к этой, явно «своей» теме.

Я назвал только тех, кого лучше знаю. Конечно, среди наших польских друзей немало новых артистов, поддерживающих славу шопеновской школы. Ведь воспитание молодых исполнителей в Польше поставлено отлично, и в этом заслуга таких педагогов, как 3. Джевецкий, М. Тромбини-Казуро, Е. Журавлев, В. Вилкомирская, Я. Эккерт, а также ушедшие от нас С. Шпинальский и Г. Штомпка.

Да позволена мне будет некоторая субъективность, когда я обращу взгляд к советским исполнителям. Относясь с бесконечным почтением к творчеству своих коллег, я просто расскажу о тех, кто сильнее «обжег» мое сознание. Чье искусство играть Шопена стало фактором моего собственного процесса постижения шопеновского творчества.

Основоположниками шопеновской традиции, нашими учителями были Константин Игумнов и Генрих Нейгауз. Если Нейгауз поражал широтой мышления, богатством образов, внутренней порывистостью и вдохновенной «вспыльчивостью», то Игумнов ограничивался более камерными берегами. Нам бесконечно дорога мудрая ювелирность его отделки каждой фразы, даже ноты. Я вовсе не хочу «обратить в детали» его игру, напротив, ему на редкость было присуще чувство целого. Но искусство Игумнова более интимно, чем Нейгауза; он словно обращал его от сердца к сердцу.

Великий психолог и сердцевед Владимир Софроницкий... Играя Шопена, он будто листал книгу человеческих самочувствий, душевных состояний. Редкие, впечатляющие свойства этого артиста были настолько неотразимы, что буквально ни одна нота из сыгранных им не может быть забыта. Вообще Шопен Софроницкого, как и Игумнова и Нейгауза, — это необъятная тема, о которой нужно говорить особо. Она ждет своего исследователя.

Ученик Игумнова Лев Оборин уже в девятнадцать лет получил первую премию на Первом шопеновском конкурсе. Одержали победу, несомненно, радостность, солнечность, праздничность его таланта, увлеченность музыкой любимого композитора. Огромный оптимизм творчества Оборина плюс мастерство, естественность переживаний быстро выдвинули его в ряды крупных художников.

Мне хочется упомянуть еще одного человека, который жил и играл недолго: он много болел и рано умер. Я имею в виду Эммануила Гроссмана, ученика Нейгауза, участника шопеновского конкурса 1932 года. Он произвел в Варшаве такое сильное впечатление, что немецкий пианист и педагог Рихард Реслер потом спрашивал Нейгауза: «Где тот необыкновенный юноша, который играл здесь пять пет назад? Мне все чудилось тогда: так мог играть сам автор». Нейгауз необычайно высоко ценил талант Гроссмана, а Игумнов говорил о его звуке: «Мрамор, и только мрамор». Редко кому из музыкантов удавалось так, как Гроссману, «произнести» каждую ноту, будто сам он перевоплощался в творца сочинения. Невероятное у него было умение все «дослушивать», как бы разгадывая тайны создания пьесы. Я никогда не забуду исполнения им Фантазии f-moll, h-moll’ной сонаты, H-dur’нoro ноктюрна, Четвертого скерцо...

Теперь о наших более молодых артистах. Элисо Вирсаладзе исполняет Шопена без

всякой искусственности, позы, фальши. Пафос, патетическое начало в ее натуре, так же как — не амбиция, нет, — а колоссальная вера в правоту своих решений, сообщают игре необычайную цельность. Вирсаладзе великолепно исполняет лирические пьесы и вместе с тем ей поразительно удаются большие циклы. Когда она начинает, например, сонату, чувствуешь, что охвачена разом вся панорама сочинения.

В отличие от квазиромантической, сентиментальной и салонной традиции XIX века Шопен Беллы Давидович — здоровый, мужественный, подобен гордой живой речи, проникнутой непосредственным чувством. Эти качества у нее соединяются с вдохновенной благоуханностью и тонким лиризмом. Ее пианизм — на редкость шопеновский: насквозь серебристый, «легатный», дозвученный, теплый и безупречный. Поэтому хороши одновременно и сонаты, и Фантазия, и Баркарола, и мазурки, и ноктюрны — все это в ее репертуаре. Свойственная артистке «сквозная» воля особенно проявилась в недавнем исполнении 24 прелюдий.

Станислав Нейгауз — истинный преемник шопеновской традиции в нашей стране. Сохраняя эмоциональный размах, свойственный его отцу, он вносит от себя большую интимность, доверительную интонацию. Его искусство очень сердечно и в лучшем смысле слова красиво, — стоит вспомнить хотя бы h-moll'ную сонату, мазурки, полонезы. Он так непринужден и искренен в своих намерениях, что его вечера никогда не бывают однообразны для слушателя: настолько многое он видит в Шопене и столь о многом может поведать его музыкой.

Вперые я услышал Евгения Малинина немало лет назад. Но ряд его интерпретаций и до сих пор переживаю как сегодняшние впечатления. Необычайную лиричность Des-dur'нoro ноктюрна, его певучесть и филигранность. Пламя темперамента в знаменитом с-moll'ном этюде (ор. 25) и в b-moll'ном скерцо. Меня всегда поражало редкое сочетание в его игре лирики, тонкости и отваги — это больше чем смелость, именно отвага. Оттого у Малинина искусство играть Шопена не стареет, не знает печати «коррозии». И разве это разнообразие исполнительских обликов — не лучшее свидетельство безграничности музы самого Шопена?

...Советским и польским музыкантам всегда было интересно и радостно общаться друг с другом: очень уж близки и родственны наши культуры. Хочется пожелать, чтобы впредь встречи были более частыми, ритмичными, универсальными. Я имею в виду не только концерты, но и педагогические симпозиумы, обмен научной информацией (в частности, по изучению шопеновских манускриптов), творческие семинары и многое, многое другое. Шлю сердечный привет дорогим польским коллегам!

Памятник Шопену в Желязовой Воле

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Памятник Шопену в Желязовой Воле

Содержание