каким бесстрастным лицом, гордо выпрямившись, стояла ее Виолетта под шквалом оскорблений. Альфред бросает ей деньги. И мы видим, как будто что-то ломается в душе Виолетты. Она чуть пошатнулась, оперлась рукой на столик и вновь застыла...

В моей памяти особенно ярко стоит последний акт. Пустая холодная сцена, медленно, очень медленно выходит Виолетта. Темное платье, опущенные руки, огромные, но уже неживые глаза... Одна. Отверженная. Изгнанная. Одна. Поистине из одной бездны чувств в другую, как говорил о Виолетте Немирович-Данченко.

И вдруг — солнечная, полная страстей, плещущей радости, язычески прекрасная Елена в оперетте Оффенбаха. И опять первое, что сказала Кемарская: «Нет. Не смогу. Не выйдет».

И снова она заставила себя преодолеть собственную неуверенность. Между тем перед актрисой была поставлена действительно труднейшая задача — ни разу не изменить чувству меры и такта, несмотря на все рискованные ситуации. Кемарская — Елена сумела быть правдиво-наивной, без капли минодирования в первом акте; целомудренной во всей откровенности пробуждающейся страсти, в вакхическом упоении любовью, победой.

Иначе было с Натальей из оперы «В бурю» Т. Хренникова. Тут уговаривали не петь: сорвете голос, не ваша партия.

— Но спеть Наталью хотелось неодолимо. Я должна, должна сыграть эту четвертую картину, это русское, безысходное, вечно присущее женской доле.

Сыграла. Успокоилась и... быстро ушла из спектакля. Партия действительно была не в ее голосовых данных, и если она справилась с ней, то тут немалая заслуга ее тогдашнего вокального педагога Е. Озерской, постоянно твердившей: «Хорошо знайте возможности своего голоса, никогда не надсаживайтесь!» Надо сказать, что Кемарская действительно хорошо знала свои вокальные возможности. Небольшим по силе, но очень чистым и очень высоким сопрано она владела мастерски, казалось, трудностей для нее не существовало.

Особо хочется остановиться на исполнении Кемарской партии Пановой в «Любови Яровой» В. Энке. В этой роли нет конфликта собственно женской души. Не дано Пановой в спектакле и просто жизненно развивающейся линии. Авторы создали некий статичный, собирательный образ не только чуждого, но и враждебного революции человека. Кемарская получила трудный материал: незначительный по объему, но громадный по задаче, поставленной режиссером, — враг. Кемарская сумела раскрыть в образе гораздо больше того, что было в опере. Ее Панова обрела глубину, психологическую весомость.

∗

Три разных художника, разных по темпераменту, по амплуа, по сыгранным ролям. И все же они предельно близки в своей «жизни в искусстве».

Каждая из них могла бы по-иному построить свою артистическую судьбу, но, встретившись со Станиславским и Немировичем-Данченко, познав чудо их учения, они не могли ему изменить. Это стало их творческой плотью и кровью, их собственным credo в театре.

И сейчас, на склоне лет, они так же горячо и увлеченно отдают себя новому поколению актеров, вступающих на нелегкий путь высокого реалистического искусства, как в свое время их учителя отдавали себя им — молодым и начинающим.

В КОНЦЕРТНЫХ ЗАЛАХ

Экзамен выдержан

В апреле 1967 года афиши в Казани известили о рождении нового коллектива — Государственного симфонического оркестра Татарской АССР. И вот два года спустя в Москве — первый серьезный экзамен, творческий отчет оркестра перед столичной публикой, взыскательным и строгим судьей.

«Экзамен» казанцы выдержали блестяще. Ярким доказательством этого был уже первый гастрольный концерт 28 марта в Большом зале консерватории, и ощущение праздника, радостной встречи с настоящим искусством сопутствовало затем каждому новому общению слушателей с этим коллективом.

Программа выступлений оказалась чрезвычайно насыщенной и разнообразной: Бах, Гайдн, Бетховен, Берлиоз и Вагнер, Чайковский, Хиндемит и Казелла; широко представлена была национальная музыка Татарии — сочинения Н. Жиганова, А. Лемана, А. Монасыпова, М. Музафарова, И. Якубова и других.

Первое впечатление от концертов — это восхищение и удивление. Восхищение гармоничностью и мастерством игры, высокой профессиональной культурой. И удивление — неужели всеми этими качествами обладает коллектив, существующий всего два года? А он ведь не только молодой, но и молодежный: средний возраст его участников — 25 лет, более половины артистов — студенты Казанской консерватории или ее недавние выпускники, ранее не только не имевшие опыта ансамблевого исполнительства, но начинавшие порой с самых азов инструментальной техники. Естественно, что основная заслуга в этом принадлежит главному дирижеру оркестра, его подлинному создателю Натану Григорьевичу Рахлину. Музыкант крупного масштаба, блистательного темперамента, большого артистического обаяния, он видит свою главную задачу в воспитании монолитного творческого коллектива.

Послушный скупому, лаконичному, но очень выразительному жесту дирижера, оркестр с тонким чувством стиля воссоздает музыкальные полотна разных эпох, школ, стран.

Не удивительно, что само его появление вообще резко стимулировало развитие национальной симфонической музыки (достаточно сказать, что за два года в Татарии создано более десяти крупных произведений этого жанра).

Оркестр принимает активное участие в пленумах Союза композиторов, в его программах серия концертов «Антология татарской музыки», — словом, исполняется все, что пишут композиторы для этого состава. Многие авторы в Москве и Ленинграде, особенно молодые, без седины и «регалий», могут только позавидовать своим татарским коллегам, ибо, ох! сколько воды утечет, прежде чем их симфонии «добираются» (если вообще добираются) до слушателей...

Но вернемся к гастролям.

В Зале имени Чайковского были исполнены Третья симфония Бетховена, симфония «Художник Матис» Хиндемита, рапсодия «Италия» Казеллы, Второй фортепианный концерт Листа, «Римский карнавал» Берлиоза и «Менуэт» Больцони.

Симфония Бетховена предстала действительно героической. Мужественная и волевая поступь музыки захватила с

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В КОНЦЕРТНЫХ ЗАЛАХ

Экзамен выдержан

Содержание