Выпуск № 5 (354) | 1968 - страница 41

Встают картины жизни молодых музыкантов Москвы, новой "могучей кучки" композиторов ("Проколл") во главе с Давиденко. Их споры, творческие искания, борьба, коллективное творчество, дискуссии, обсуждения. Это жизнь другой эпохи...

И вот — внезапная смерть. Случайная и нелепая, после первомайской демонстрации, в день, когда на улицах звучала его музыка. И вот мы идем, провожаем нашего друга и... поем его песни. И медленные, "минорного" содержания ("Море яростно стонало"), и боевые, призывные ("Конная Буденного", "Винтовочка", "Первая конная" и другие красноармейские песни)... Помню удивленные взоры прохожих — что это? похороны, а поют боевые песни, иной раз — чуть ли не с посвистом...

А это мы несем боевое оружие певца-композитора. Нашего товарища и друга. Так, как всегда несут его перед гробом павшего бойца.

Сегодня, в другой колонне, идем мы по тем же улицам, мы знаем, куда и зачем идем теперь... И ты, Давиденко, был бы с нами.

Осталась позади еще одна глава из книги жизни.

Идем дальше. Вот Калужская площадь. Рядом школа, где я когда-то учился — в далеком детстве. Туманные, неясные теснятся в груди воспоминания.

Вступаем на Калужскую улицу. Если улица Горького как бы "новое в старом" (ломали старое, чтобы построить новое), то Калужская — это новое в полном смысле слова. Это новый стиль, новый архитектурный ансамбль целой улицы, целых кварталов. Олицетворение того будущего, что строилось и строится в нашей стране.

Москва окончилась. Объявлен первый привал.

Прощай, любимый город!..

Хоть здесь нет Поклонной горы, откуда можно было бы тебе поклониться и сказать последнее "прости", но все же прими это последнее прощание.

А может, и увидимся еще?

Пришли мне весточку, Родина, я жду ее, жду всей душой... Пусть это будет твой новогодний подарок нам, твоим верным, любящим сынам Мы ждем ее, этой радости, чтобы стать сильнее, чтобы выжить, бороться и победить.

9 декабря 1944 года. Лагерь Гогенштейн. Восточная Пруссия».

*

Октябрь 1941 года. Лагерь Белосток. Говорят, здесь не бьют. Но это ложь. Избивают, как и всюду. Бьют немцы, бьют полицаи и коменданты. Живем в бараках — бывших конюшнях. Известно, какая это жизнь: тяжелая, голодная, да еще изнурительная работа.

Впрочем, все работы вскоре прекратились. Жизнь замерла: в лагере объявлен длительный «карантин». «Карантин» — страшное слово. Он означает медленную смерть от холода, голода, тифа, грязи, вшей и... мыслей. Удручающих, гнетущих. О позоре, несчастье, о доме, семье, близких.

— Мертвые есть? — ежедневно вместо утреннего приветствия выкрикивает комендант барака Федор.

— Есть, есть! — отвечают со всех сторон. Мертвых выносят за проволоку.

Конечно, были среди пленных такие, кого страшные обстоятельства заставляли сосредоточиться главным образом на сохранении собственной жизни. Меняли пачку махорки на пайку хлеба. Другой придумал похлеще: «Гадаю на картах! Кто хочет погадать о судьбе?» — за часть хлебного пайка. А тот мастерит из жести котелок и продает его за махорку... (Без котелка — голодная смерть! Не в пилотку же нальют баланду...) А вот парикмахер! Может побрить, конечно, за хлеб и табак...

Были и такие, которые, желая спасти собственную шкуру, выслуживались перед немцами: коменданты, полицаи, «уборщики»... У них особые нарукавные повязки — со свастикой. В руках отнюдь не символические дубины, они практически осуществляют «власть». Но право же, стократ тяжелее было бы писать об этих страшных годах, если бы не было у меня в лагере Людей с большой буквы, моих настоящих, преданных друзей.

Кто они? Такие же, как я, ополченцы. Максим Никитич Панарин — доцент Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Иванов-Романовский — пошел добровольцем в армию, хотя и не был военнообязанным по возрасту. Юрий Мухин — артист Куйбышевской оперетты. Муравьев — рабочий из Москвы, в прошлом отличный физкультурник. Это те, кому удалось выстоять, кто вернулся домой. У других судьба сложилась трагически. Иван Сергеевич Кольбах — скрипач, студент Московской консерватории — был истощен до крайности, еле двигался от голода, умер у нас на глазах. Алексей Михайлович Ноздрунов — педагог одной из московских школ — пожилой, болезненный человек. Тоже погиб рядом с нами... Инженер Петров — умный, хороший товарищ, поэт, «светлая личность», как говорил о нем Панарин. Снова смерть.

Все они мои товарищи по самому тяжелому времени. И одновременно товарищи по «делу» — участники нашего «хора».

Мысль о создании хора подал Максим Никитич Панарин. Помню, как, закутанный в какую-то невероятную плащ-палатку, он ходил по бараку и окликал: «Кто может петь! Кто желает

участвовать в хоре?» «Зачем это?» — удивленно спрашиваю его. «В других бараках уже есть хор — поют на площади, перед кухней, во время раздачи супа». — «Да что поют-то?» — «Ну, всякие народные песни, для поваров, для всех... За «работу» дают черпак супа!!!» Что ж, петь — так петь! Нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет. Больше «заработать» нечем. Репетируем...

Мы, хористы, «в почете» у коменданта барака Федора. Он — «меценат», как-никак «культура», хор в его бараке! Нам даже отвели лучшие места на нарах — повыше, там потеплее.

Что мы пели? Солдатские, народные песни. В них и горе наше, и жалоба, и думы о семье, и воля к жизни...

Ты жене скажи
Слово прощальное,
Передай кольцо
обручальное.

(Все мысли летят домой, к близким!)

Ты не вейся, черный ворон...
Я солдат еще живой!!

(Да, не хочется умирать...)

А нехристь-староста, татарин,
Меня журит, а я терплю!

(Терпение, терпение, самое главное...)

Бежал бродяга с Сахалина,
Звериной, узкою тропой...

(И мы — оборванные и грязные, и мы — «бродяги», и тоже с сумой за плечами...)

Простые и великие народные песни, напоминающие о Родине, о нашей России, о героических делах, — «Дубинушка», «Стенька Разин», «Ермак», «Реве та стогне Днiпр широкий». До сих пор звучат они в ушах, с теми же интонациями, как пели их мы — голодные, изможденные, оборванные. В песне отводили душу, искали спасение.

Немцы часто говорили нам, будто Москва взята. Однажды спрашиваем у часового через проволоку: «Москва капут?» — «Нейн!» — «Ленинград капут?» — «Нейн!» «А Москва-то не взята... и Ленинград не взят», — передаем в барак радостную весть. Так исчезла из нашего репертуара старинная солдатская песня, начинавшаяся словами: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?». Нет, не отдана Москва! Не будем петь эту песню!

*

Вспоминаю 31 декабря 1941 года. Вечером наш хор по своей инициативе обходит все бараки нашего блока, в том числе и «больничный», куда почти никто не заглядывает, боясь заразиться... (Никто больных, конечно, и не лечит... Чем больше умрет, тем лучше!)

— Поздравляем с наступающим Новым годом! Желаем всем вам здоровья и благополучного возвращения на Родину, к своей семье, говорит Панарин. В бараке умирающих это звучит страшно. Хор поет несколько народных песен... Нас благодарят: «Спасибо, что не забыли... Хоть вы вспомнили о нас в такой день, поддержали... Спасибо вам...»

Комендант Федор и русское лагерное «начальство» стали проявлять недовольство нашим хором. Нас часто лишали «добавки» — и мы уходили с площадки ни с чем... Нужны были «новые формы» работы.

Случай представился. Как-то раз Федор заявил нам: «К празднику, к Рождеству, надо бы доклад — о Новом годе, о вере, о религии...» Педагог-историк Ноздрунов прочел такой «доклад», изложив в нем на высоком научном уровне... атеистическое учение. Комендант разгадал его маневр и остался весьма недоволен: «Вы подвели нас! Ну разве можно так! В день Рождества!!»

«Поправить дело» решил инженер-пищевик Петров, выступивший с «докладом» на волнующую всех тему — о питании. Он приводил простые цифры — сколько нужно калорий, сколько белков, жиров, витаминов для поддержания жизни человека и сколько их входит в наш «рацион» военнопленных. Естественно, что и этот доклад не понравился начальству.

После второго провала Панарин уговорил меня сделать доклад на «нейтральную» тему — о музыке. И я рассказал о «Могучей кучке», о Мусоргском, Бородине, Римском-Корсакове, о борьбе этих великих людей за народность, за национальную самобытность русской музыки, за гуманизм, против мракобесия, невежества, человеконенавистничества. Невольно все это сопоставлялось в умах слушателей с варварским уничтожением людей в фашистских лагерях смерти.

Внешне все выглядело благополучно и нейтрально, но по существу своему — злободневно... Жутко становилось от этих противопоставлений. В конце концов, как и следовало ожидать, комендант «закрыл» наш хор. «Меценатство» прекратилось...

Но в соседнем, седьмом бараке тоже существовал хор. Нельзя ли нам с Панариным перекочевать туда? Никакой регистрации пленных в лагере тогда еще не велось. Так что переход оказался хотя и трудным, но возможным.

Хором в седьмом бараке руководил капитан Алановский. Он когда-то был знаком с моим товарищем по консерватории, композитором А. Колосовым. Другой участник нашего коллектива пел раньше в самодеятельности, знал Г. Брука... Третий — М. Блантера. Вспоминали,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание