ВЕЧЕР КАМЕРНОЙ МУЗЫКИ

В Малом зале консерватории состоялся концерт Трио из Германской Демократической Республики. (Его основатель и художественный руководитель Амадеус Веберзинке известен как органист, неоднократно с успехом выступавший в СССР. Другие участники ансамбля — скрипач Манфред Шрецер и виолончелист Карл-Хайнц Шрётер.)

Интересно прозвучало бетховенское Второе трио (Es-dur, op. 70). При всей камерности этого сочинения в целом здесь чувствовался «большой» Бетховен, автор симфоний и ораторий.

На исполнении Трио Брамса (H-dur, op. 8) мне хотелось бы остановиться подробнее. Здесь, как и в предыдущей интерпретации, сказалось умение музыкантов найти и передать свое настроение, свою убеждающую мысль. Здесь тоже присутствовало высшее техническое мастерство. (Отдельные находки до сих пор в памяти: звучащие будто далекие колокола пиццикато струнных; лишенные малейшей резкости, распевные «верха» виолончели; филирующиеся фразы, когда замирающие отзвуки, казалось, только мерещатся слушателям.)

Но в Брамсе особенно проявилось качество, которым ансамбль отличается от других содружеств данного жанра. Это — беспредельная певучесть. Мне вспомнились слова М. Шрецера, произнесенные им в беседе: «Мы видим в музыке прежде всего Пение, поэтому мы стараемся играть все, за что принимаемся, так, чтобы вместе с нами пели души сидящих в зале».

И действительно, «техника кантилены» такова, что она рождается как бы сама собой, словно бы инструменты здесь ни при чем...

Несколько слов о деталях интерпретации.

Главная тема первой части показалась несколько непривычной: авторское Allegro con brio было ближе к Allegro moderato molto (Tempo rubato). Однако возвышенная масштабность, отличающая более позднего Брамса-симфониста и во многом предваряющая характер разработки этой части сделали подобную трактовку вполне правомерной.

После наполненной драматизмом первой части хотелось услышать более скерцозную вторую. В этом случае авторского Allegro molto следовало бы все же придерживаться. (Родилась ассоциация с Пражским трио; пражане нашли в том же Скерцо удачный штрих — «рикошет», он позволил исполнителям на протяжении всей части сохранить легкость и изящество.) Однако и здесь покорило умение немецких музыкантов «выпевать» все, что только возможно. Такое «постоянство» во многом искупает некоторые технические недостатки или спорные моменты в интерпретации. Например, опять же непривычно и тем не менее поистине чудесно прозвучала третья часть (Adagio), в которой «отрешенность» органно-хорального звучания фортепиано убедительно контрастировала с «земным» теплым пением струнных...

В концерте мы впервые познакомились с Трио современного немецкого композитора Э. Майера. Это архитектонически очень стройное одночастное произведение, в котором автор использует элементы серийной техники. Сложность письма, однако, никак не мешает восприятию глубокого по мысли и очень целостного в своем развитии сочинения.

Главная тема звучит вначале как-то нерешительно... Возникает словно издалека, неяркая, будто окутанная туманом. Постепенно расширяясь, она светлеет; переходя от инструмента к инструменту, принимает все более отчетливые очертания, — как бы густеет, наливается напряженными красками. Появляются новые голоса, контрапунктически оплетающие тему; возникает разговор, который с каждой минутой становится все более драматичным. Постепенно развивающаяся главная тема как бы утверждает за собой победу в споре. Она взмывает ввысь; в ней слышится ликование...

В произведении, достаточно сложном по технике письма, еще не ставшей привычной для многих любителей музыки, музыканты донесли каждую из мелодических линий, не нарушая монолитности звучания в целом. Рациональное начало, присущее автору, убедительно дополнила естественная эмоциональность артистов. Безупречный вкус, разнообразная палитра нюансов — все это принесло сочинению и исполнителям заслуженный успех.

Великолепное ансамблевое чутье, бережное отношение к авторской мысли, прочувствованность исполнения и высокая его культура — вот то, что покорило зал.

Впечатление, произведенное на слушателей исполнением всей программы, вызвало такие аплодисменты, что гостям пришлось несколько раз бисировать. Здесь мы услышали два Скерцо (Трио Es-dur Шуберта и Трио G-dur Гайдна) и первую часть B-dur’ного трио Шумана.

К. Иванов-Нелидов

Из военной летописи

С. Ряузов

МИНУВШЕЕ, НО НЕ ЗАБЫТОЕ

Недавно перебирая свой архив, я обнаружил пожелтевшее письмо-треуголку. Март 1945 года. Восточная Пруссия. Третий Белорусский фронт... А писалось оно еще в фашистском плену, за колючей проволокой, писалось накануне освобождения и как бы подводило итог всему пережитому за три с половиной года... Мысли о Родине.

«...17 июля 1941 года большая колонна москвичей двинулась в далекий путь. Пункт отправления — обычная школа, каких много в Москве. Пункт назначения — фронт. Шло народное ополчение.

Проходили главными улицами Москвы. Вот самая большая и едва ли не самая красивая — улица Горького. И как всегда в пути, — наплыв мыслей, беглых ассоциаций. Думаю: не символизирует ли она широкий, светлый путь советской литературы и искусства? Оглядываюсь назад; этот путь шел через Пушкина и Маяковского (их площади лежат рядом!). И встает в памяти большая фигура Горького. Его улица ведет к центру, — и приведет к центру мировой культуры.

А вот там, направо, еще не снесены старые, "чужие" здания. План реконструкции не выполнен, — не дали закончить. Сорвали.

А мы идем в колонне. Куда? Мы знаем куда. И Остановившиеся прохожие, что смотрят на нас, знают.

Улица Огарева, рядом — Герцена. Там консерватория. Наша "alma mater" — центр музыкальной культуры. Чайковский, Танеев, Скрябин, Рахманинов. И мои друзья музыканты — учителя и товарищи...

Моховая. Здесь университет, основанный еще Ломоносовым. Охотный ряд. Налево — стены древнего Кремля. Сердце Москвы...

И встает вся история Руси Великой и Москвы‐матушки. А она всюду: и в "цеховых" названиях — Поварская, Пушечная, Хлебный, Плотников переулки; и в наименованиях, запечатлевших строительство и развитие столицы — Китай-город, Белый город, все эти ворота — Арбатские, Покровские, Красные; Земляной, Камер-Коллежский вал; и в таких, где отражено географическое положение Москвы как центра России — во все стороны радиусами расходятся улицы: Тверская, Калужская, Серпуховская, Можайское и Владимирское шоссе.

А памятники-вехи — Минин и Пожарский (эпоха "смутного времени"), Бородинский мост (Отечественная война 1812 года)!

А самый Кремль! Седые стены его много видели, многое знают и много еще увидят. А сейчас вот они видят нас.

Мы идем, и мысли идут. Всеохватные и простые, как наша эпоха. И мы ощущаем себя сыновьями своей эпохи и потому — идем...

Но вот свернули с главных улиц — и в воспоминаниях встает личное.

Вот улица, где жил мой любимый профессор Болеслав Леопольдович Яворский... Он отдавал ученику все, что имел, — и духовные ценности, и даже материальные. Он сказал однажды: "Не говори мне сейчас спасибо, вот когда будешь умирать, тогда можешь сказать спасибо..."

Мой добрый, старый Учитель! Хорошо бы пройти мимо твоего дома. Нет! Идем вблизи, почти рядом, но дома не видно, он на соседней улице.

Если жизнь сравнить с книгой, то эта глава в ней под названием "Юность музыканта"...

Идем дальше...

Вновь набегают воспоминания... По этим же переулкам в мае 1934 года шли также мои друзья, молодые композиторы. Впереди — несли на руках гроб Давиденко. Лучший товарищ, Человек, Гражданин с большой буквы, Народный артист (не по званию, а по смыслу своей деятельности).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ВЕЧЕР КАМЕРНОЙ МУЗЫКИ

Из военной летописи

С. Ряузов

МИНУВШЕЕ, НО НЕ ЗАБЫТОЕ

Содержание