Выпуск № 6 (343) | 1967 - страница 71

ваясь особенно в подробности при освещении фактов, достаточно хорошо известных, Прахач вместе с тем не скупится на размеры комментариев там, где не имелось ранее достаточных объяснений или же факты получали неверное освещение.

В расположении публикуемых писем Прахач придерживается хронологического принципа. Все письма разбиты на четыре неравных по величине раздела, соответствующих общепринятым в биографических трудах о Листе жизненным и творческим периодам, частично намеченным еще им самим: 1) «Виртуозные годы и годы странствий (1835‒1847)», 2) «Веймарские годы (1848‒1861)», 3) «Римские годы (1862‒1868)», 4) «Последнее десятилетие: Веймар, Будапешт, Рим (1869‒1886)».

К первому периоду относится сравнительно небольшое число писем (№№ 1‒31). Их содержание весьма разное — иногда совсем незначительное, иногда, наоборот, очень важное для понимания творческой личности Листа. Следует выделить среди них единственное в сборнике письмо к матери, публикуемое впервые и дающее пусть беглое, но вполне определенное представление о семейной жизни двадцатичетырехлетнего Листа с Мари д’Агу в Женеве, а также несколько писем к Тобиасу Гаслингеру — венскому издателю и импрессарио молодого Листа, содержащих сведения о концертной деятельности Листа, издании сочинений и т. д. Следует выделить и письма к венгерскому магнату графу Лео Фештетичу, сначала другу, а затем недоброжелателю Листа, и графу Иштвану Фаи, венгерскому любителю музыки, собирателю народных песен. Мы приведем здесь выдержки из двух писем Листа к последним из названных нами адресатов, так как эти письма с предельной ясностью выявляют творческую и общественную позицию Листа и, в частности, неопровержимо свидетельствуют о нараставшей в нем с годами неудовлетворенности концертной деятельностью и твердом желании еще в сравнительно молодом возрасте обосноваться у себя на родине.

«Мой превосходный друг, — пишет Лист Фештетичу в разгар виртуозной карьеры, — я тебе послал две недели тому назад две или три газеты из Парижа — к этому прилагаю несколько строчек из Лондона, чтобы как-то ввести тебя в курс моей артистической жизни, которая развивается и улучшается в направлении, предвиденном моими друзьями. Мое пребывание в Англии в высшей степени лестно для моего самолюбия — я там проведу еще август, сентябрь, октябрь и ноябрь, чтобы выполнить обязательства, согласно которым я должен выступить во всех более или менее значительных провинциальных городах. В начале зимы я рассчитываю дать большой концерт в фонд памятника Бетховену в Париже, где проведу лишь несколько дней, — спешу в Россию. Там я должен быть не позднее масленицы. Гамбург, Берлин, Варшава лежат на моем пути — я не смогу миновать эти города, не дав в них несколько концертов. Всегда концерты! Всегда я должен быть лакеем...

Прим. 1

Какая усталость! Какое ремесло! — Если бы это еще было в Пеште, Раабе, Прессбурге, Эденбурге! К счастью — там я со своими близкими. Там мои чувства вибрируют в унисон с национальными чувствами, там я иногда могу мечтать и быть самим собой.

О, я тоскую по родине; одновременно это мое страдание и мое счастье. По крайней мере Вы все, узнавшие и полюбившие меня, храните для меня место в Вашем сердце, и когда я вернусь к Вам усталый и грустный — откройте мне свои объятья. Мне необходимо рассчитывать на Вас и знать, что Вы тоже полностью рассчитываете на меня».

Несколько позднее Лист пишет о том же самом, но с еще большей определенностью, И. Фаи:

«Ты совершенно прав, дорогой Фаи, когда говоришь, что нигде я не смогу жить и действовать в соответствии с моей волей «так, как в Венгрии». И я надеюсь и даже, хотел бы сказать, уверен, что так оно и будет. Однако до этого, к сожалению, мне необходимо прожить пару лет, подобно цыгану, и провести немало печальных дней. Я писал об этом совсем недавно Лео Фештетичу, которому я многим обязан и чьей дружбой я всегда буду дорожить. Как только для меня найдется в Пеште подходящее место, я незамедлительно прибуду с моим легким багажом и останусь до тех пор, пока Вы будете нуждаться во мне и желать этого».

Таким образом, заветной мечтой Листа, как мы видим, было поселиться и постоянно работать на родине. Несколько раз предпринимал он в ту пору попытки получить сносное место в Будапеште. Но ему так и не удалось этого добиться, и он вынужден был принять предложение веймарского гроссгерцога.

Из писем, относящихся к первому периоду, известный интерес представляют еще письма к графине Аппоньи, Эдену Зичи и др. Особняком здесь стоит письмо Листа к венгерскому поэту Михаю Вёрёшмарти, написанное 17 марта 1843 года из Кржижановича. В этом письме Лист, сообщая Вёрёшмарти о своем намерении вскоре возвратиться в Пешт, благодарит его за стихотворение «Францу Листу», сочиненное во время пештских

триумфов Листа. Лист пишет Вёрёшмарти, что он постарается оправдать те надежды, которые возлагают на него соотечественники, что стихи Вёрёшмарти вселяют в него чувство гордости за себя и за родину.

Ко второму периоду относится уже большее число писем Листа (№№ 32‒120). Среди них заметно выделяются письма к его ученику и другу Францу Кроллю, к лейпцигскому нотоиздателю, компаньону издательской фирмы «Брейткопф и Гертель» Герману Гертелю, к Лео Фештетичу, Карлу Кертбени, Яношу Данилику, Лилле Бульовски, Ференцу Эркелю, Михаю Мошони и др. Из письма к Кроллю, написанного 30 мая 1849 года, например, ясно видна непрестанная забота Листа о Вагнере, скрывавшемся тогда от властей после дрезденского восстания, а также о ряде других музыкантов. Письмо к Кертбени, написанное из Веймара 14 апреля 1854 года, свидетельствует о всей значимости для Листа его работы над книгой «Цыгане и их музыка в Венгрии», которая, как известно, по выходе в свет вызвала немало обидных для него нареканий в венгерской прессе и на время нарушила согласие и взаимопонимание между Листом и венгерской общественностью. В письмах к Лилле Бульовски от 22 и 26 сентября 1856 года содержится ряд тонких замечаний о театральной и музыкальной жизни того времени. Письмо к Лео Фештетичу от 3 июня 1856 года говорит о все возрастающих затруднениях, связанных с исполнением «Гранской мессы», затруднениях, порожденных интригами правительственных кругов. В письмах к Ференцу Эркелю (см. особенно письмо от 21 ноября 1856 года из Цюриха) и Михаю Мошони (письмо от 29 апреля 1857 года) затрагиваются непосредственно вопросы творчества, в частности сообщается о намерении Листа сочинить — в виде продолжения симфонической поэмы «Венгрия» — новую симфоническую поэму на тему Эркеля (замысел этот, правда, в измененном виде, получил осуществление лишь в 1872 году), а также доработать — по советам венгерских коллег— ряд эпизодов из «Гранской мессы». Несомненный интерес вызовет и одно письмо Листа, адресованное, по всей вероятности, Антону Рубинштейну (от 18 мая 1856 года), в котором Лист сообщает своему адресату о высылке ему партитур шести первых симфонических поэм, незадолго до того изданных фирмой «Брейткопф и Гертель». Не без тонкой иронии Лист пишет, что адресат, возможно, найдет в этих партитурах «довольно большое число примеров того «как не надо писать», подобно тому как это находил в симфонии Берлиоза господин Керубини».

Особенно ценным представляется нам подробное разъяснение всех событий, связанных с сочинением «Гранской мессы», раскрытие истинных причин затруднений, возникших у Листа перед первым ее исполнением. Внешние обстоятельства этих затруднений, приведших к настоящему конфликту, были таковы. Незадолго до премьеры «Гранской мессы», состоявшейся, как известно, 31 августа 1856 года по случаю освящения собора в Эстергоме (Гране), Листу было сообщено, что его месса не может быть исполнена по причине слабого состава хора. На самом же деле это сообщение последовало в результате интриг, которые с ведома австрийского двора вели некоторые венгерские магнаты, некогда гордившиеся своими великим соотечественником, а ныне (как, например, тот же Лео Фештетич) поносившие его музыку и открыто обвинявшие его в неблагонадежности. Маргит Прахач справедливо указывает, что современная Листу консервативная критика, поддерживаемая официальными правительственными кругами, та критика, которая заставила его уйти в конце концов с поста веймарского придворного капельмейстера, в полной мере действовала и в Венгрии. И кто знает, чем закончилась бы эпопея с «Гранской мессой», если бы в дело решительно не вмешались друзья композитора (во главе с Аугусом и Мошони) и если бы они не сумели преодолеть столь неожиданно возникшие препятствия. С их помощью справедливость восторжествовала, и месса была публично исполнена при открытии собора. Правда, устроители торжества не простили Листу настойчивости и вольнолюбия. Его демонстративно не пригласили на состоявшийся по случаю торжеств банкет, в котором принимали участие правящие круги. Но композитору это было не нужно. Его чествовали музыканты, устроившие скромную трапезу после исполнения мессы, и простой народ Венгрии, который приветствовал его на улицах города бурными криками «Элиен!».

К третьему периоду снова относится сравнительно небольшое количество писем (№№ 121‒170). Среди них выделяются письма к Михаю Мошони, И. Н. Дунклю, Шандору Берте и др. Письма к Мошони (от 10 ноября 1862 года и 4 января 1865 года) в высшей степени интересны как творческая автохарактеристика. Первое письмо содержит краткий аналитический разбор оратории «Легенда о св. Елизавете». Лист указывает, в частности, на использование им в оратории двух старинных тем, в том числе одной венгерской. Он подчеркивает, что в музыкальнодраматургическом (композиционном) отношении оратория представляет собой ряд номеров-картин, находящихся между собой в тесной связи. Композитор устанавливает и продолжительность исполнения всей оратории (2¹/ ₂ часа) и поясняет: «Следовательно, она заполняет собой весь концерт». Не без гордости Лист признается: «Если

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прим. 1

Содержание