Выпуск № 6 (343) | 1967 - страница 12

ретических трудов, главным образом, меньшей самостоятельностью исследовательской мысли и менее углубленным анализом, но отнюдь не последовательно выраженным историческим профилем.

Пусть не поймут меня превратно. Меньше всего мне хотелось бы лишить музыковеда-историка фундаментального теоретического образования. Свободное владение анализом произведений на современном уровне, на мой взгляд, столь же обязательная предпосылка его профессиональной деятельности, как и общая художественная эрудиция. Только синтез этих факторов позволит избежать дилетантизма. Более того. То новое, что содержат лучшие образцы советской монографической литературы (я имею в виду такие труды, как «Бетховен» А. Альшванга, «Роберт Шуман» Д. Житомирского, «Эдвард Григ» О. Левашевой, «Берлиоз» А. Хохловкиной, «Моцарт и австрийский музыкальный театр» Е. Черной и другие), связано именно с использованием достижений отечественной теоретической науки, в особенности ее аналитической школы. Исследователь, который не является образованным музыкантом, не в состоянии понять и поставить проблемы истории музыки. Мне кажется, что историк должен владеть специальностью либо исполнителя, либо композитора. Его квалификация требует зрелой музыкальности, которую нельзя приобрести в отрыве от многолетней профессиональной практики игры на рояле (или на каком-либо другом инструменте) или сочинения. Самая широкая гуманитарная культура не возместит ему недостаточность собственно музыкального образования. В гораздо большей степени, чем специалист в области изобразительных искусств или театровед, музыковед непосредственно связан именно с практической стороной искусства. Не случайно у нас он получает образование не в университете, а в музыкальном училище и консерватории. Но есть и обратная сторона этого высоко положительного явления — отсутствие подлинно университетской гуманитарной культуры. Именно поэтому музыковед-историк обязан сознательно культивировать в себе (и в своих учениках) историческое мышление, ориентироваться на свою исследовательскую специфику. Она предполагает умение:

— разбираться в обширных исторических материалах, накопленных мировой наукой;

— открывать и собирать новые факты и материалы, осмысливая их на основе художественной психологии сегодняшнего дня;

— освещать те стороны творчества композиторов-классиков или музыкальной жизни прошлого, которые не были, а быть может, и не могли быть замечены нашими предшественниками;

— видеть в художественных тенденциях современности их исторические корни и предпосылки;

— ясно представлять себе место изучаемого произведения в историческом процессе, охватывающем подчас несколько столетий;

— устанавливать внутренние связи между явлениями, далеко отстоящими друг от друга во времени;

— исследовать зависимость музыкального творчества от социальных и общекультурных черт эпохи;

— аргументировать свои выводы, опираясь не только на технику музыкального анализа, но и на законы развития данной художественной традиции, данного стиля, жанра, формообразующего или выразительного приема.

Без пристального внимания к этим сторонам научной деятельности история музыки, по моему убеждению, никогда не достигнет значения самостоятельной науки. И пока у нас не появятся современные труды, где по-новому будут осмыслены и обобщены художественные процессы прошлого, до тех пор «в обращении» останутся неполные и во многом устаревшие представления, почерпнутые из литературы вчерашнего дня.

Мы стоим сегодня перед острой необходимостью «заново открыть» или во всяком случае значительно укрепить историческую ветвь нашего музыкознания. Иначе возникает определенная угроза того, что она вскоре утратит значение как область современной науки.

Между тем, в 20–40-х годах советская литература о музыке дала блестящие образцы исторического мышления. Все труды Б. Асафьева отмечены им; по сей день они не перестают вызывать изумление глубиной, масштабностью, оригинальностью концепций. Б. Яворский мыслил исключительно широко, анализируя не только ренессансную культуру, но и раннее средневековье. Смелые и яркие оценки И. Соллертинского, независимо от того, говорил ли он о классицизме, романтизме или современности, исходили из глубокого понимания истории. Уместно вспомнить, что тогда же Р. Грубер в своих трудах предпринял попытку на основе богатейших фактических данных осветить историю музыкального искусства от возникновения до предклассицистической эпохи. К. Кузнецов, отличавшийся внушительным историческим кругозором, напечатал ряд этюдов, привлекших внимание к композиторам XVII века. М. Иванов-Борецкий публиковал музыкальные и историко-

документальные материалы, относящиеся к искусству позднего средневековья, Возрождения и классицизма, руководил изданием многих книг зарубежных ученых, посвященных истории музыкального искусства. В эти же годы появились труды Т. Ливановой — «Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры», Ю. Келдыша — первая часть «Истории русской музыки», ряд исследований А. Альшванга, А. Рабиновича и других.

Казалось бы, зачинатели советской музыкально-исторической науки и ее выдающиеся продолжатели должны иметь своих последователей и сегодня. Однако в среде нынешней музыковедческой молодежи их традиции в значительной мере утеряны.

Но если история не занимает больше умы музыковедов, то, быть может, это знамение времени? Нужно ли в таком случае стремиться во что бы то ни стало вернуть к жизни естественно отмирающую науку? — может резонно спросить читатель.

На подобный гипотетический вопрос следует дать безоговорочно определенный ответ: отмирание это — не естественное. Невнимание к собственно исторической проблематике со стороны многих наших музыковедов¹ парадоксальным образом противостоит огромному, непрерывно возрастающему интересу к ней, характеризующему нашу эпоху в целом. Никогда еще история культуры не занимала такого видного места в умственной жизни образованного человека, как сейчас. «Познание своего прошлого становится одним из показателей интеллектуального развития человечества», — пишет советский археолог, печатающий статьи о результатах своих изысканий в журнале с трехмиллионным тиражом². XX век примечателен не только многими открытиями в области истории культуры, но и серьезной научно-популярной литературой на эти темы. В нашей стране, в частности, в последние годы появилась многотысячная интеллигенция, отличающаяся высоким, «университетским» уровнем образования. Ее любознательность проявляется в отношении не только к искусству, но также и к литературе об искусстве и — что для нас особенно важно — к его истории.

Серьезные книги, посвященные истории культуры, находят широкий спрос. Вспомним хотя бы, как быстро разошлась в свое время монументальная «Всеобщая история искусств» М. Алпатова. Книга К. Керама «Боги, гробницы, ученые» стала библиографической редкостью почти сразу после выхода в свет. Эту участь разделило недавнее издание труда А. Швейцера «Иоганн Себастьян Бах» — труда сугубо исторического по своей концепции. Всем известно, что в наши дни концерты старинной музыки собирают громадную аудиторию, немыслимую еще двадцать лет тому назад. Показателен, в частности, возродившийся интерес к русской хоровой музыке, созданной в средние века. Характерно также, что появившиеся недавно в продаже пластинки с записями музыки Палестрины, Монтеверди, Орландо Лассо были распроданы в Москве за один день. Можно было бы легко умножить примеры, свидетельствующие о том, как велика жажда познания истории культуры, в том числе и музыки, среди интеллигенции, составляющей значительную часть молодежи нашей страны. Почему же музыковеды находятся в стороне от этого движения? Кому, как не им, следует откликнуться на острый интерес своих современников к художественным ценностям прошлого? Кто, как не специалисты, в состоянии открыть для них все богатство, заключенное в многовековых традициях различных национальных культур, и перебросить связующую арку между далекой стариной и сегодняшним днем?

Разумеется, один набор фактов или обезличенный пересказ давно сложившихся мнений и оценок никого уже не могут удовлетворить. В деятельности историка любого профиля должен светиться творческий интеллект, отражающий и духовный строй нашего времени, и самый высокий уровень научной разработки освещаемого вопроса. Кстати, и в этой области давно пора отвергнуть устаревшую точку зрения, согласно которой понятия «популярное» и «элементарное» тождественны. Образованная молодежь сегодняшнего дня не приемлет поверхностных трудов, отмеченных стремлением упростить (вместо того чтоб прояснить) сложные художественные явления. Все упомянутые выше книги явились плодом зрелой мысли, широчайшей эрудиции, высокой исследовательской культуры, умения в прошлом видеть настоящее. Подобными свойствами должны обладать не только специальные работы, но и популярные труды по истории музыки (истории в подлинном смысле этого

_________

¹ Я намеренно не анализирую сейчас причины подобной ситуации. Вопрос этот сложен и требует самостоятельного исследования. Мои предположения в этой области могут вызвать полемику, которая уведет в сторону от основной рассматриваемой проблемы. Мне представляется более важным ограничиться сейчас констатацией сложившегося положения.
² А. Монгайт. Археология и современность. «Наука и жизнь», 1964, № 4, стр. 64.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание