прогрессивных основ музыки, хотя нередко впадает в отчаяние от тщетности своих усилий. И тогда моральную поддержку он находит у своего ближайшего друга и соотечественника С. В. Рахманинова, который верит в силу дарования Метнера и, убеждая его в необходимости продолжать заниматься сочинением, считает, что время Метнера придет...

И действительно, в наши дни наблюдается заметно возрастающий интерес к глубокому искусству Метнера, чему во многом способствовали и издание двенадцатитомного собрания его сочинений, осуществленное в Советском Союзе в 1959−1963 годах Музгизом, и вдохновенное проникновение в мир образов Метнера таких крупных советских исполнителей, как Э. Гилельс, З. Долуханова, Е. Светланов, И. Архипова, Я. Зак, Т. Николаева, Е. Могилевский.

К искусству Метнера обращены взоры и иных молодых музыковедов, которые темой своих диссертаций избрали его творчество.

Публикуемые нами страницы воспоминаний современников Метнера показывают лишь отдельные грани многообразного дарования выдающегося музыканта. Если в воспоминаниях композитора и пианиста, в прошлом ученика Н. К. Метнера, П. И. Васильева сосредоточено внимание на характеристике замечательной метнеровской интерпретации произведений Бетховена, перед искусством которого он преклонялся, то музыковед и композитор профессор Ю. Н. Тюлин стремится воссоздать обаятельные черты и творческого и человеческого облика Метнера. Воспоминания же американского композитора и музыковеда профессора А. А. Свана, ближайшего друга Николая Карловича, вводят читателя в обстановку далеко не безмятежной жизни большого художника, жизни, всегда полной внутреннего горения, борьбы в защиту подлинно человеческого искусства.

Всесторонний анализ творчества и эстетических воззрений Метнера еще впереди; это важная задача советского музыкознания.

З. Апетян

Ю. Тюлин

Мне довелось общаться с Н. К. Метнером в домашней обстановке, когда он во время своего приезда в январе 1917 года на концерты в Петербург останавливался в семье своего двоюродного брата художника Виктора Карловича Штембера, моего тестя. К сожалению, я не вел тогда никаких записей, и многое уплыло из памяти. Но облик Метнера — музыканта и человека оставил во мне неизгладимый след на всю жизнь, и некоторые эпизоды хорошо запомнились.

Семья художника Штембера находилась в самых близких дружеских отношениях с Метнером еще со времен ее проживания в Москве. В этой семье царила музыкальная атмосфера. Отец, Виктор Карлович, был весьма музыкальным человеком, его жена Надежда Дмитриевна в молодости училась у П. Виардо-Гарсиа, их сын Николай — превосходный пианист — учился у А. Н. Есиповой и позже, в 1917 году, блестяще окончил Московскую консерваторию по классу Метнера, остальные члены семьи также занимались музыкой. У Штемберов часто бывал и играл свои произведения С. С. Прокофьев, товарищ Николая по классу Есиповой, посвятивший ему свою Токкату. Здесь Николай Карлович чувствовал себя как-то особенно хорошо, ибо он встречал в семье Штемберов любовно-родственное отношение, ту оживленную атмосферу «горения в искусстве», которая так соответствовала его необыкновенно кипучей натуре. У Штемберов постоянно происходили горячие дебаты по вопросам искусства, литературы и философии, эти дебаты были насущно необходимы.

Николай Карлович был не только замечательным музыкантом, производящим своей одаренностью неотразимое впечатление, но и человеком исключительного, непередаваемого обаяния. В этим отношении мало с кем можно его сравнить. Люди, плохо знавшие Метнера, считали его самоуглубленным, отгороженным от жизни. Этому впечатлению, вероятно, содействовала его замкнутая манера держаться при посторонних. На самом же деле Николай Карлович был исключительно общительным человеком, он сжимался, как мимоза, только в незнакомой, чуждой, а тем более неприятной для него обстановке. В нем гармонично сочетались с исключительной музыкальной одаренностью и большим умом детская непосредственность, необычайная живость натуры и страстное, горячее отношение к жизни, к людям, ко всему, с чем он соприкасался. Если к Николаю Карловичу и применимо выражение «не от мира сего», то только в смысле чисто практической, деловой стороны жизни, в чем для него настоящим опекуном была его жена Анна Михайловна, сама музыкант (скрипачка), умная и деловая спутница его жизни. В отношении же духовной культуры — искусства, литературы, науки (между прочим Николай Карлович очень интересовался и занимался астрономией), — а также в отношении многих близких ему людей он был ненасытно жаден. Может быть, жадность к людям проявлялась эпизодически, в особо благоприятной обстановке, в периоды выхода его «в свет» из той замкнутой, сосредоточенной творческой жизни, которую он постоянно вел, но, несомненно, эта жадность глубоко таилась в его натуре.

Необычайно деликатный, Николай Карлович был в то же время предельно искренним человеком. Ни при каких условиях, даже из любезности, он не способен был сколько-нибудь покривить душой. Он выражал свое несогласие или отрицательное отношение с полной правдивостью и откровенностью и вместе с тем, даже

Изображение

Фотография 1940 года

при горячности, так непосредственно (а если разговор касался прямо его собеседника, то всегда деликатно и приветливо), что это никого не могло обидеть.

Всегда и со всеми Николай Карлович оставался удивительно простым, доброжелательным и внимательным. Его внимание было каким-то особенным: он с интересом и доверчиво (а иногда и недоверчиво, если у него уже складывалось определенное предубеждение, — все это ясно было, «как на ладони») прислушивался к тому, что ему говорят, и тотчас же реагировал — либо сочувственно, подхватывая мысль, либо вступая в спор. При этом разница в возрасте и общественном положении не имела для него ни малейшего значения. Он со всеми бывал только как равный с равными и никогда не обнаруживал ни тени превосходства. Так было и по отношению ко мне, тогда студенту последнего курса консерватории.

По музыкальным воззрениям Николай Карлович был убежденным традиционалистом, но его отнюдь нельзя упрекнуть в консерватизме. Он всячески приветствовал свежесть и «интересность» музыкального материала, творческую изобретательность, выдумку, но требовал, чтобы все это было полностью подчинено искренности, выразительности, естественности, железной логике развития и нигде не выступало бы как самодовлеющая холодная, рассудочная затея. Подобно многим другим крупным композиторам, Метнер искал и находил свое новое в соответствии со своими музыкальными идеалами, воспитанными на классическом наследии русской и зарубежной музыки. Отточенность формы, полная оправданность музыкальных средств (ничего случайного и приблизительного!) — было его творческим кредо.

Метнер-композитор не вызывал, подобно Скрябину, фантастического поклонения и как пианист не имел такого бурного успеха, каким сопровождались любые выступления Рахманинова. Он пользовался большим успехом, который выражался в глубоком преклонении перед ним как носителем «высоких дум» в искусстве, строгим, взыскательным художником, великолепным мастером. Его игра лишена была каких бы то ни было внешних эффектов, но захватывала своей эмоциональностью, глубокой проникновенностью и техническим совершенством. Особо надо отметить присущий Метнеру живой, упругий и своеобразный ритм. Его исполнение своих произведений весьма поучительно для пианистов. Оно показывает, как надо читать «подтекст» нотной записи, относясь к нему с той долей свободы, которая так необходима, но не поддается точной фиксации. Весьма близко авторской интерпретации и вообще «метнеровскому» духу замечательное исполнение его Сонаты g-moll op. 22 Э. Гилельсом.

У Метнера было много горячих приверженцев, «метнерианцев», в среде и старшего и младшего поко-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ю. Тюлин

Изображение

Фотография 1940 года

Содержание