Выпуск № 11 (468) | 1977 - страница 36

чившие известность молодые композиторы — В. Кикта. В. Овчинников, Т. Чудова, И. Табели, А. Балашов, В. Пикуль. И именно в разности их индивидуальностей прежде всего заслуга Хренникова-педагога. На уроке Тихон Николаевич всегда спокойно слушает показываемое сочинение от начала до конца, если же он почувствует, что что-то не в порядке, то обязательно прослушает еще и еще раз, прежде чем сделает замечание. Нередко получается, что многое нужно перерабатывать. Когда приносишь на следующий урок новый вариант, профессор искренне радуется, что, во-первых, стало лучше, а во-вторых, сам, дескать, додумался, а это он ценит очень высоко. Если охарактеризовать главное в его педагогических принципах или методах, то это доброжелательность и заботливость по отношению к студентам. Мне кажется, что подобный педагогический принцип характеризует настоящего учителя, Учителя с большой буквы. Тихон Николаевич даже крити

В. Гаврилин

ковать умеет как-то так, чтобы и при товарищах не стыдно было (уроки проходят при полном сборе всех студентов, при всеобщем обсуждении только что услышанного), и критикует всегда справедливо и обязательно за дело. При этом в его классе ученик никогда не теряет уверенности в своих силах. Кроме того, Тихон Николаевич постоянно в курсе всей студенческой жизни и не только своих питомцев, но и консерватории вообще. Он прекрасно знает трудности и радости каждого ученика в классе, переживает и волнуется за всех, и студенты отвечают на эту заботу чувством глубокой благодарности и признательности. Кому-то необходимо помочь с общежитием, другому с партитурной бумагой или перепиской нот... Вот и сейчас у Тихона Николаевича Хренникова один из самых больших по численности классов в консерватории, в нем студенты из разных краев и республик нашей страны; и они должны обязательно стать хорошими музыкантами, потому что учит их замечательный педагог — Человек, Учитель.

тельности, смысла, движение во всем его первозначении, очищенное от неточности, неопределенности и прочей шелухи. Это уже не суетливая мускульная возня — это движение воли, характера, устремлений. Это обобщение, образ... Я вникаю в суть свиридовских «педалей». Один звук, всего один звук, один жест. Но как он велик, объемен, многозначен; как он играет, сколько в нем речи, собранного человеческого чувства. Такой звук стоит иногда целой симфонии, целого романа, целого театрального действа. Он то круглый и крупный, как шар, и звенит колоколом, то вдруг расстилается и становится бесконечно длинным и грустным, как деревенская дорога или косяки улетающих в теплые страны гусей. Музыка Свиридова — не испепеляющий огонь, не с ног валящий шквал, не уютное одеяло, не грелка к ногам. Она представляется мне тысячью бриллиантовых, направленных прямо в сердце слушателя стрел, а сам композитор — каким-то «драгоценщиком». Чувство «драгоценного» развито у него невероятно. В работах Георгия Васильевича нет проходного, заболтанного материала или материала «взаймы». Он отыскивает только самый дорогой, редкий и прекрасный. Свиридов может быть язвительным, лукавым, страстным, по он всегда лучезарен,

С5

о Г. В. СВИРИДОВЕ

Если бы меня вдруг спросили, какое значение имеют для человечества мои папа и мама, я ни в коем случае не нашел бы ответа. Они меня родили, и я их люблю, а как к этому относится человечество — не знаю. Я не смог бы также объяснить мирового значения тысяч вещей и явлений — ни березок, ни полей, ни закатов, ни колокольного звона, ни длинных неухоженных русских проселков. Все это — моя родина, это моя живая душа, моя страна. И есть в этой стране чудо, значение которого я тоже не могу объяснить. Я благоговею перед ним и люблю оильно и бесконечно, лю6оеь эту можно отнять у меня, лишь отняв душу. Я говорю 0 музыке Свиридова. Каждый день каждый из людей делает Десятки, сотни движений, жестов. Мы так привыкли к ним, что обыкновенно и не замечаем этой мелкой мускульной возни. Но ВОт п Ростенький жест сделан рукой великого артиста — и мы замираем. Происходит %о. Словно туман отлетает от наших глаз, 1 Мы видим движение, исполненное вырази

л «етская музыка». № II

светоносен. Это тот ясный, холодноватый свет, каким светят только высокие и большие звезды. Мир, отраженный в бриллиантах звуковых стрел, входит в душу слушателя поособому чистым, свежим, трогательным, чуть-чуть недосягаемым и оттого еще более щемящим. Свиридов силен своей близостью к русскому фольклору. В наше время, к сожалению, немало авторов обращается к созданному народом с непременной целью отыскать что-то такое, что могло бы послужить удовлетворению их творческого эгоизма. Не таков Свиридов. Благородная философия народного творчества вошла в само его художническое существо. Отсюда сдержанность в выражении чувств, в применении средств, отсутствие крайних состояний — экстаза, истерики, отсутствие чисто музыкальных преувеличений, никакой навязчивости, давления на слушательское сознание; вообще никакого тщеславия, никакой роскоши, никакого художнического размахивания кулаками или «культуризма». Сколько ни слышал я за свою жизнь самых трагических крестьянских песнопений, никогда не было в них надлома, изуродованного духа, а напротив, был прямой открытый взгляд на трагедию, но взгляд этот не погрязал, не застывал в ней, а шел дальше, через нее: нужно продолжать жить. Эта высшая вера, этот мудрый оптимизм, мужественность стали главнейшими свойствами музыки Свиридова. Он не кричит не оттого, что нет голоса: он умеет говорить тихо. Он не плачет не оттого, что слез нет: не слезами жизнь держится. Он не ищет сочувствующих. Он показывает красоту. Работы Свиридова необыкновенной выделки. Он настоящий Бенвенуто Челлини в своем деле или даже Дед Мороз. Часами можно любоваться его партитурами, как любуются снежинкой: и проста будто, и легка, почти невесома, прозрачна, а какие формы, какие узоры, каждый звук, фраза, созвучие, тембр отточены, как ледяные снежиночьи иголочки, все отобрано, пригнано, срифмовано... Он блестящий поэт, Свиридов. Есть у нас прекрасные композиторы — грагики, драматурги, романисты, а поэт, я думаю,

он один.

Часто обвиняют Свиридова в профессиональной отсталости. Мало, де, у него полифонии, выдумки, всяких расширений, сокращений, увеличений и других премудростей музыкальной игры. Это так, в самом деле. Свиридов очень мало пользуется этой общецеховой техникой. Кстати, как до него Мусоргский. Для выполнения задач, какие Мусоргский перед собой ставил, она была просто не нужна. Поэтому считалось, что техники у него никакой нет. Упрекать Свиридова — значит так же точно не понимать, что делает этот неповторимый и в то же время внове повторяющийся — как сама природа — музыкант.

Предлагать Свиридову какое-то иное оснащение, чем то, без которого он не может, все равно, что предлагать красить лютик акрихином, поставить ласточке пропеллер или вмонтировать лебедю паровой котел. У него — свои крылья.

Мир музыки Свиридова хочется назвать заповедным. Здесь все первое, свежее, настоящее, не загрязненное, не отравленное ни шумом, ни фосфатами, ни бетоном, ни синтетикой. Здесь никого не едят, не шокируют, не пугают. Здесь то, без чего люди не могут и никогда, я в этом убежден, не смогут жить. Здесь по-рыцарски нежно берегут вечно необходимое, потому что без защиты может погибнуть только необходимое. Ненужное может жить вечно.

Есть такая несколько болезненная страсть — сравнивать знаменитых людей с чем-нибудь огромным — с Гималаями, с Тихим океаном, с Барабинской степью. И даже, если эти ходячие Гималаи на деле не выше поленницы, а вся степь — полчаса езды на сусликах, мания возвеличивания остается. Мне же хочется сравнить Свиридова с чемто очень простым и удивительным. Он для меня — не океан, куда впадают реки^с громкими именами. Пусть он будет лесной ручей, питаемый безвестными подземными ключами. И если какой-нибудь усталый путник, случайный прохожий набредет на него, ручей доставит жаждущему нечаянную радость и напоит его влагой, какую он не будет пить ни в одном другом месте... Не знаю, имеет ли это мировое значение

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание