Письмо в редакцию

В последние два-три десятилетия значительно расширилась и углубилась работа советских музыковедов по изучению старинной отечественной музыки. Появились крупные исследования (М. В. Бражникова и других), публикации (серия «Памятники русского музыкального искусства» и прочие издания), статьи в журналах и сборниках. Раскрываются новые пласты истории русской музыкальной культуры, пополняются наши знания о ней, создаются основы для дальнейшего изучения древней музыки. Несомненна теснейшая связь научной работы с интересом к исполнению произведений XVII–XVIII веков и более раннего времени. Древнерусская музыка постепенно становится репертуарной, знакомой на слух и вызывает неизменную симпатию слушателей своей глубиной и выразительностью, своим национальным характером. Большие заслуги в этом отношении имеют такие наши прославленные коллективы, как Республиканская русская хоровая капелла имени А. А. Юрлова, Камерный хор под управлением В. Минина, Камерный хор Московской консерватории под управлением В. Полянского, Ленинградский камерный хор под управлением В. Нестерова.

Исследование старинной музыки накладывает большую ответственность на музыковеда и требует тщательного знания исторических рукописных и печатных источников, чуткого к ним отношения. Исследователя постоянно подстерегает опасность принять случайное за закономерное. Необходима обязательная проверка новонайденного материала путем сопоставления со встречными документами, чтобы, не искажая истинного положения вещей, ввести это новое в правильное русло.

К сожалению, приходится констатировать, что в некоторых случаях музыковеды, занимающиеся изучением старинной отечественной музыки, не проявляют должного критического отношения к себе и своим концепциям, стремятся к «эффектным» решениям, которые при проверке оказываются ложными. В этой связи мы обращаем внимание музыковедческой общественности на статью А. С. Цалай-Якименко «“Повiсть о пiнiï мусикiйськом” — видатна пам’ятка вiтчизняноi музично-естетичноi думки (середина XVII столiття)», помещенную в одиннадцатом выпуске сборника «Украiнське музикознавство» (Киев, 1976).

Эта статья посвящена известному полемическому трактату И. Т. Коренева, относящемуся к 70-м годам XVII века и впервые опубликованному С. В. Смоленским в составе «Мусикийской грамматики» Николая Дилецкого в 1910 году. Цалай-Якименко выдвигает гипотезу о том, что этот трактат принадлежит перу не Коренева, но неизвестного киевского ученого, прибывшего в Москву с Епифанием Славинецким для работы по переводам и исправлению церковных книг в 1649 году.

На основании того, что автор трактата излагает свои протесты против несовершенств в русском церковном пении открыто и подчас очень резко, Цалай-Якименко считает, что он был лицом высокопоставленным, имел высший духовный сан («высокое общественное положение», по выражению Цалай-Якименко, с. 56) и именно поэтому мог безбоязненно вести свою обличительную речь. Казалось, исследовательнице надо было бы обратиться к архивным материалам и установить, кто из киевлян приехал в Москву со Славинецким и на основе обширных музыкальных знаний и русского музыкального быта мог написать такой острополемический трактат.

Однако Цалай-Якименко не привела, да и не могла привести, никаких исторических документов о приезде с Украины и о литературной работе лица высокого духовного сана, потому что такого факта нет в истории. Приезжали знающие греческий язык ученые для перевода и проверки старых переводов книг, но это были монахи, иеромонахи (в их числе и Епифаний), не выше саном. Смелость же полемики, отличающая рассматриваемый трактат (впрочем, это не первый подобный случай, были и более ранние — например, «Сказание о различных ересех»), объясняется тем, что к 70-м годам, когда он был написан, борьба с идеологами старообрядчества, против которых трактат направлен, велась очень широко и открыто и не было необходимости смягчать отрицательное к ним отношение. Сама практика распространившегося партесного стиля, его официальное принятие дали основание к остроте выражений против так называемого «троестрочия» и других устаревших музыкальных форм.

Однако Цалай-Якименко относит трактат к 1652–1654 годам, исходя из того, что в нем есть фраза о книгах, которые «ныне исправляемы суть» по греческим и киевским источникам. Подобная ориентация при исправлении книг якобы существовала только при патри-

архе Иосифе (умер в 1652 году), при Никоне же обращались исключительно к греческим и древнерусским харатейным спискам. Никон действительно собрал в Москве немало таких книг и рукописей, однако никакого противопоставления их киевским источникам не было. Наоборот, киевские ученые продолжали трудиться в Москве и пользовались уважением, среди них — Епифаний Славинецкий (умер в Москве в 1675 году), Дамаскин Птицкий и другие. Таким образом, аргумент Цалай-Якименко не отражает сложности исторической обстановки.

Приписывая полемику трактата перу киевского ученого, Цалай-Якименко хочет доказать, что в ней отражена борьба двух национальных музыкальных культур украинской и русской — в области многоголосия: украинской — более высокой, придерживавшейся партесного многоголосия, и русской — отсталой, порицаемой, придерживавшейся «троестрочия» и демественного многоголосия. «Страницы, посвященные описанию и характеристике двух разновидностей старинного отечественного хорового многоголосия — “мусикийского”, гармоничного (партесного) и “троестрочного” (подголосочного), — являются для исследователя документами уникальной ценности… Автор говорит об этих двух различных стилистических явлениях в хоровом многоголосии как о стабильных и целиком сформировавшихся, имевших к середине XVII столетия всеобщее распространение (соответственно “мусикийское” партесное многоголосие — на Украине и “троестрочное” — в России)»,— пишет Цалай-Якименко (с. 57–58). Однако борьба партесного многоголосия и «троестрочия» проходила не между братскими культурами, но внутри самой русской культуры. Усвоенное по первоисточникам, пришедшим с Украины, партесное многоголосие широко распространилось в Московской Руси к середине XVII века¹; активными же защитниками старых форм, и в том числе «троестрочия», были старообрядцы — с ними и полемизирует автор трактата.

Разбирая трактат, Цалай-Якименко всемерно подчеркивает, что в нем дается высокая оценка украинской инструментальной музыки XVII века, ансамблевой и оркестровой. Но вместо того, чтобы привести необходимые исторические документы этой эпохи, она пишет: «Кульминацией высказываний, склоняющих к инструментальной музыке, является небольшой абзац в трактате (это, возможно, воспоминание автора) о собственном незабываемом впечатлении от игры оркестра в каком-то храме, куда, как говорит автор, он с охотой повел бы и своего читателя: “Хотел бы привести вас в такое место, если бы это было возможно, где увидел бы и ты, как разные скрипки и всяческие флейты звучали так прекрасно…”» (с. 56). Здесь и далее автор трактата цитирует «Беседы на деяния апостолов» Иоанна Златоуста (Киев, 1624, с. 366), а Цалай-Якименко с восхищением относит это к его собственным воспоминаниям, комментируя их так: «Автора пленило гармоническое, красивое звучание ансамбля, и он считает это одной из главнейших предпосылок эстетической и этической силы музыки» (с. 56).

Вероятно, тут произошла ошибка (не хочется думать о сознательном извращении исторических документов), и Цалай-Якименко случайно приняла цитату из «Бесед» за подлинные слова автора трактата. Но читатель будет убежден в их истинности, и исторические его представления об украинской инструментальной музыке окажутся искаженными. Именно здесь как нельзя лучше подтверждается необходимость особенно тщательной проверки старинных текстов, без которых наука развиваться не может.

К сожалению, приведенными ошибками дело не ограничивается. Ошибочно, прежде всего, отрицание авторства И. Т. Коренева. Его имя вынесено на титульный лист рукописи 1681 года, послужившей для публикации С. В. Смоленского, причем названы полное имя, отчество, фамилия и место службы Коренева, чего нет ни в какой другой рукописи. К имени Дилецкого, автора следующего труда, помещенного в той же рукописи, добавлено его отчество, чего тоже нет ни в каком другом списке. Следовательно, писец, изготовивший рукопись 1681 года, был человеком в высшей степени осведомленным, и возможность ошибки исключается.

Цалай-Якименко отсылает своего читателя к указанию археографа XIX века И. П. Сахарова, при описании другой рукописи трактата назвавшего автора его «писателем киевлянином». Однако тот же Сахаров, упоминая рукопись 1681 года, в числе ее авторов называет, естественно, и Коренева. По-видимому, Сахаров не сравнивал тексты двух поименованных рукописей, в основном идентичные; если бы он это сделал, то вряд ли стал бы предполагать авторство анонимного писателя-киевлянина.

Исследовательница ошибочно датирует рукопись, ныне хранящуюся в Центральной научной библиотеке Академии наук УССР (Софийское собрание, № 127/381), 60-ми годами XVII века. Текст трактата Коренева тут связан с записанной перед ним работой «Четвертая мудрость мусикия» и начинается на обороте ее последнего листа. Между тем перевод с греческого языка трактата «Мудрость, или Описание седми свободных художеств» (частью его является «Четвертая мудрость мусикия») осуществлен только в 1673 году². Неправильно указание Цалай-Якименко на то, что трактат Коренева якобы является предисловием к анонимному руководству «Наука всея мусикии» конца XVII века эти труды никогда не связывались воедино.

Почти все переводы с подлинника на украинский язык сделаны произвольно: многочисленные вставки в скобках, терминология и т. д. приведены так, как будто они имеются в тексте оригинала. В частности, абсо-

_________

¹ См. интересный документ — письмо 1668 года от прихожан одной из московских церквей к восточным патриархам о партесном пении, напечатанное в журнале «Музыкальный современник», 1915, № 3.

² См.: К. Калайдович и П. Строев. Обстоятельное описание славяно-российских рукописей… М., 1825 с. 286. Неверна у Цалай-Якименко и датировка рукописи № 116 из того же собрания — описавшие ее Калайдович и Строев указывают конец XVII века (там же, с.62).