Выпуск № 9 (466) | 1977 - страница 56

ния «Седое утро» и «Двенадцать» с рисунками Юрия Анненкова. Некоторые из них прожили со мной до сегодняшнего дня.

…Итак, пошли! Наряжаться было решительно не во что. Дай бог, чтобы по дороге не отлетела подошва кустарных веревочных тапочек.

В вестибюле Филармонии, задолго до начала — сбор друзей, «незнакомых знакомцев», с которыми будем раскланиваться здесь несколько благословенных лет. Ближе всех нам была компания «тенишевцев» — учеников 15-й трудовой школы. Наша 13-я школа, бывшая 3-я мужская гимназия, находилась почти рядом с этим бывшим Тенишевским училищем на Моховой, и связь между нами была живой и повседневной.

«Тенишевцы» жили удивительно богатой духовной жизнью. Педагогический состав этой школы надолго определил ее значение в культурной жизни Петрограда. Первый в нашем государстве ТЮЗ вырос из театрального кружка 15-й трудовой, которым руководил Брянцев. Первая постановка блоковского «Балаганчика» состоялась силами этого кружка. Имена педагогов Тынянова, Брянцева и совсем юного, только что окончившего нашу школу Соллертинского вспоминают и по сей день с восторгом и благодарностью убеленные сединами, заслуженные в науках бывшие их ученики.

О Соллертинском я слышала еще в прошлую зиму. Как-то один из педагогов, упоминая о приближающемся 100-летнем юбилее нашей школы, патетически воскликнул, потрясая перстом:

— Я убежден, что в прошлом веке не было и в будущем веке в нашей школе не будет больше такого ученика, который «шпарил» бы наизусть по латыни все речи Цицерона!

А учитель западноевропейской литературы, прослушав только две строчки монолога Гамлета в распевно-олонецкой интонации Володи Курчавова, поморщился и раздраженно оборвал его:

— Довольно!.. В прошлом году Иван Соллертинский читал монолог Шекспира наизусть на прекрасном английском языке!

И вот этот легендарный Соллертинский в вестибюле Филармонии вместе с нами и со своими учениками-«тенишевцами» охвачен одной заботой: как проникнуть в благословенный белоколонный зал? Шостаковичи приходят тоже рано. Не помню, кто познакомил их с Соллертинским, но убеждена, что это произошло именно тогда, в вестибюле.

Бесплатных, целевых спектаклей и концертов в Ленинграде было много. Следовало только узнать, какая именно организация приходит сегодня на концерт и вместе с группой по специальному талону пройти через контроль. Но Филармонию мы посещали аккуратно два раза в неделю, и эта одержимость создавала порой осложнения.

Иван Иванович Соллертинский, в солдатской гимнастерке, в мятой студенческой фуражке без кокарды, уже произносит тирады о Данте. Если сегодня в программе «Франческа», то мы здесь, у вестибюльных зеркал, услышим его блестящие импровизации — комментарии к предстоящему концерту. Я не встречала в жизни более щедрого, более расточительного человека, готового в любое время, в любой обстановке делиться своим духовным богатством.

Тем временем в зал поднимаются знакомые лица. Профессор Иван Иванович Лапшин под руку с Андреем Николаевичем Римским-Корсаковым. Иногда Александр Константинович Глазунов появляется в вестибюле с юной розовощекой падчерицей Леночкой. Около Шостаковичей обязательно остановится и поздоровается с ними за руку. А Леночка частенько сунет кому-нибудь из нас неиспользованный билет.

Зал еще закрыт. Благородные дамы — билетерши, делающие вид, что не замечают сборища «зайцев», занимают свои места.

У Мити и Маруси — постоянные входные пропуска, выданные консерваторией. Они входят в зал с достоинством «посвященных». А мы еще долго бегаем взад и вперед, пока наконец к началу концерта не угомонимся на своих обычных местах: это незабвенные ступеньки в партер у колонны. Этих ступенек давно уже нет. В партер сделан плавный спуск. А тогда это были наши постоянные, насиженные места, даже в том случае, когда кто-нибудь из нас был осчастливлен честно купленным билетом.

Как только с левой стороны эстрады появлялась невысокая фигура Эмиля Купера, в зале мгновенно наступала полная тишина. Может быть, она длилась всего несколько секунд, а может быть, несколько минут, пока он сухо и торопливо здоровался с публикой, окидывая взглядом оркестр, иногда переворачивая страницу партитуры…

Программы концертов были продуманы Луначарским и Купером с учетом нового слушателя и нас — первой советской молодежи: циклы Бетховена, Чайковского, Скрябина повторялись в течение сезона много раз.

Музыка Скрябина увлекала не только удивительной гармонией и изысканной инструментовкой, но и шквалом противоречивых суждений о ней окружающих нас авторитетов.

Наш попутчик. Иван Иванович Лапшин по дороге из Филармонии темпераментно и громогласно излагал содержание только что вышедшей его книжки «Заветные думы Скрябина». В ней он, собственно, оберегал Скрябина от его «заветных дум», утверждая, что «философы в роли композиторов и композиторы в роли философов» являются людьми, попавшими «не в свои сани», и что «философско-поэтические бредни Скрябина только способствуют ложному представлению о самом творчестве».

Ты — раб случайности холодной,
Ты — всей вселенной властелин, —

гремел он на всю улицу, представляя в лицах Скрябина и Плеханова, с которым композитор подружился в Женеве.

— Так это мы вам, Александр Николаевич, обязаны хорошей погодой? — говорил учтиво и насмешливо Плеханов.

Анатолий Васильевич, используя те же записи Скрябина, что и Лапшин, приведенные в журнале «Русские Пропилеи», давал удивительно сжатый и цельный анализ сложным концепциям композитора и, в противоположность Лапшину, отстаивал замыслы композитора, приводя их к порогу наших дней, к той «мистерии, в которой вся история человечества была только вступлением».

Как же значительны были скрябинские циклы того времени, если через полвека дирижер Геннадий Рождественский пишет: «Должен сказать, что Ленинградская филармония — своего рода хранительница блестящих традиций исполнения музыки Скрябина. Достаточно вспомнить знаменитые циклы Купера».

20-е годы были отмечены появлением блестящего созвездия немецких музыкантов; по словам Бруно Вальтера, «то был последний праздничный симпозиум мысли, прежде чем наступила ночь варварства». Вена, Прага, Берлин, Гамбург — арена вдохновенной деятельности таких прославленных дирижеров, как Бруно Вальтер, Оскар Фрид, Вильгельм Фуртвенглер и, наконец, несравненный Отто Клемперер. Молодая Советская Республика была для них terra incognita. Но после того, как в 1922 году первый зарубежный дирижер Оскар Фрид провел несколько концертов в Москве и Ленинграде, познакомился с Лениным, с советскими музыкантами и слушателями, — оркестр нашей Филармонии стал широко известен и занял сразу же достойнейшее место в ряду лучших европейских коллективов.

Впервые мы увидели Фрида в антракте, стоящим в директорской ложе с Климовым и Ершовым. Большой открытый лоб, гладко зачесанные назад волосы, орлиный нос, серьезная сосредоточенность взгляда придавали ему суровый, трагический облик может быть, по контрасту с такими знакомыми русскими чертами Климова и скульптурным, всегда вдохновенным профилем Ершова.

Незабываемое впечатление производил Отто Клемперер. Один его внешний вид поражал воображение с первых же мгновений. Его рост казался выше возможного. Выпуклый лоб мыслителя, великолепные пропорции крупных черт лица, решительная поступь. Казалось, музыка — стихия, которая живет в нем самом и управляет им. Он органически сливается с нею, чудодейственно царя над оркестром. Он дирижировал без партитуры, без подставки и дирижерской палочки. На всю жизнь я запомнила его g-moll'ную Симфонию Моцарта и даже сейчас слышу этот божественный шелест скрипок и внезапность, какую-то особую мужественность аккордов.

…В результате прослушиваний одного и того же произведения в разных интерпретациях у нас появились взыскательность и вкус. Концерты становились «школой», которая и дала нам музыканта Соллертинского.

Последовали годы знакомства с симфоническими «автопортретами» Рихарда Штрауса: «Дон Жуан», «Тиль Уленшпигель», «Жизнь героя». Музыка эта, сверкающая, ошеломляющая смелостью оркестровых реплик, напоминала роскошь красочных полотен Тициана.

Соллертинский извлекал из своего рыжего портфеля творения Ленау, Гофмансталя и слушал, слушал, слушал с отрешенным упоением, сидя на подоконнике или рядом с Митей, погружаясь в партитуру. Он слушал и слышал музыку глубоко профессиональным чутьем. Уже в 1924 году он записывает в дневнике: «Поведать о себе словами я не могу. Музыка — вот тот идеальный язык, которому принадлежит всякая частица моего этоса. Вечным благословением музыке я хочу начать эти строки».

…Наступал антракт. Эти двадцать минут были тоже по-особому дороги. Нас окружали не только прославленные музыканты наши друзья. Главной была атмосфера, со-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание