Выпуск № 9 (466) | 1977 - страница 55

ступила пауза в шараде, и Володя потащил нас к роялю.

— Вот, я привел их. Это Лёля, она певица, а это мой старый друг Степа Враский.

— Очень хорошо, очень хорошо, — торопливо сказал Митя (тот, кто в очках), пожимая нам руки неожиданно сильным мужским рукопожатием. — Идем в столовую, там мама и Маруся.

За чайным столом мы познакомились с гостями и тогда узнали, что душой шарад и «всадником на половой щетке» был Юрий Тюлин. «Великосветской красавицей» с турнюром и большим веером — Владимир Дешевов. Обладатель белоснежного воротничка и черной бабочки — Валериан Богданов-Березовский, а два молодых человека весьма миниатюрного сложения, но почему-то в полувоенной форме — студенты композиторского факультета Зандер и Кенель.

В этот вечер у Шостаковичей от души веселились. Смеялись музыкальным шуткам ближайшего Митиного друга Жоржа Клеменца и самого Мити, физкультурным трюкам Тюлина, метким остротам Враского.

…Осенью отмечали день Митиного рождения. Мы принесли ему в подарок выпиленную из дерева фигурку Эмиля Купера за дирижерским пультом. Фигурка была выразительной: властный профиль и магическая палочка в энергичных руках придавали ей сходство с волшебником из сказки Гофмана.

За праздничным столом вместе с нами был и Александр Константинович Глазунов. Его массивный величавый облик, медлительность и добродушие речи вносили особый дух безграничного тепла и непосредственности.

Вот он попросил тишины. Пожевывая губами, словно обдумывая каждое слово, негромко и просто обратился к гостям:

— Я полагаю, что мы сегодня собрались (пауза), чтобы чествовать и пожелать здоровья юному автору (пауза)… юному автору (кто-то шепотом пытался подсказать: «скерцо»), — Но Александр Константинович, подняв на Митю взгляд, полный отеческой нежности, медленно продолжал:

— Чествовать и пожелать здоровья юному автору будущих симфоний.

С этими словами он взял Митину руку и долго, горячо ее пожимал. Мне же казалось, что ему очень хотелось его просто обнять.

…«Фантастические танцы» в Митином исполнении мы услышали впервые в очень неудачной обстановке. Близкая дому Шостаковичей писательница Клавдия Владимирова Лукашевич просила Митю выступить в одной школе на выпускном вечере. Школа была где-то на Кирочной или на Фурштадской. В большом актовом зале стоял шум. Концертное отделение ребят не интересовало. Разбитый рояль с облупленными клавишами был достаточным поводом отказаться от выступления. Но Митя считал необходимым выполнить данное обещание и мужественно сел за рояль. Мы сидели в третьем ряду и, зная, что слушаем новое произведение Мити, жадно ловили каждый звук. Несмолкаемый говор школьников, безобразный инструмент и плохая акустика все равно не могли поглотить очарования этих филигранных миниатюр.

Возвращаясь по Кирочной, мы, желая отвлечь Митю от воспоминаний о неудачном вечере, затащили его и Марусю к Враским на Манежной. Там на прекрасном Блютнере Митя сыграл нам два раза «Фантастические танцы» и «Басни Крылова».

В тот вечер я впервые, наконец, услышала в Митином исполнении и Листа, и Шумана. И тем ярче было впечатление от его острого, самобытного авторского почерка в «Фантастических танцах» и «Баснях».

За роялем сидел худенький, с детским профилем подросток, а музыка его была отточена законченной мыслью, совершенной формой и темпераментом зрелого мастера. Впервые мелькнули в тот вечер и причудливые образы гротеска. Я не осмелилась напевать своим бесцветно-лирическим тембром вокальную строчку басен Крылова. В басне «Осел и Соловей» слышался уже тот сарказм, который так потрясал в позднейших произведениях Шостаковича. Тупые тирады Осла могли быть уже эскизом к непревзойденному гротеску его ранней оперы «Нос». Лаконичность всегда требует величайшего мастерства. Мы слушали рояль, но слышали оркестровые тембры.

*

Вспоминаю похороны в Александро-Невской лавре главы семьи Шостакович — Дмитрия Болеславовича. У свежей могилы к Марусе и Софье Васильевне подходят друзья, выражая соболезнования. Митя и Зоя стоят немного в стороне на холмике только что вырытой земли. Детское, растерянное личико Зои заплакано. Пальто расстегнуто. Митя, прижимая под мышкой свою шапку, долго протирает очки. Глаза его без них кажутся особенно беззащитными. Но во всем облике — внутренняя сосредоточенность, собранность. Не надо подходить к нему с соболезнованием!..

…Не помню, через сколько времени после похорон, на собрании композиторов в доме Анны Ивановны Фогт, в один из очередных понедельников, мы слушали в исполнении Мити и Маруси Сюиту для двух роялей opus 8. Она посвящалась памяти отца. Слушатели были потрясены и некоторые отрывки просили повторить по нескольку раз. Вытягивали Митю из его укрытия: он любил забиваться в одно кресло с Богдановым-Березовским в уютном фонарике зала.

Нервный ритм, глубокий драматизм, граничащий с трагедийным пафосом, показались тогда неожиданными; думается, не случайно Митя выбрал форму сюиты для двух роялей: в исполнении брата и сестры она особенно волновала.

Зима 1922–23 годов была для семьи Шостакович исключительно напряженной. После смерти отца двое старших детей и Софья Васильевна должны были зарабатывать. А у Мити в то время назревал туберкулез бронхиальных и лимфатических желез. Всю зиму он ходил с повязанным горлом.

По вечерам работать музыкальным иллюстратором в кино, днем ходить на лечение и готовить к выпускному экзамену труднейшую в мировой литературе сонату Бетховена opus 106 — это было истинное испытание мужества и несокрушимой воли!

…Сегодня, спустя более пятидесяти лет, я не помню, играл ли Митя на экзамене всю сонату или только первую часть. Работал он, конечно, над всей сонатой и однажды, придя навестить больного Володю, сыграл нам ее на прекраснейшем Володином Бехштейне, который после смерти нашего друга (Володя умер от туберкулеза в 1925 году) перешел в дом Шостаковичей. Сами мы никогда не осмелились бы просить Митю играть, ибо знали, что он этого не любит. Но если у него самого возникало желание играть именно для нас — надо ли говорить, что эти случаи запоминались на всю жизнь?!

Митя ошеломил нас уже fortissimo темы, многогранной звучностью staccato. Собранность, строгость его поведения за роялем позволили слушателям забыть о неимоверных трудностях фактуры. Далее бешеный темп в последней части шел как-то «изнутри» исполнителя.

…Все было в тот вечер, как бывало на всех ученических экзаменах и концертах. С портретов дружелюбно и взыскательно смотрели элегантная Есипова, меланхолический Лядов и строгий Николай Андреевич. На плафоне парили безмятежные амуры, а студенты озабоченно и шумно занимали места, созывая «свою компанию». Только больше было в зале профессоров других специальностей и как-то торжественней держался Александр Константинович.

Митя взошел на эстраду быстрее обычного. На несколько мгновений воцарилась напряженная тишина. Казалось невероятным, что это юное существо должно сейчас превратиться в неистового мыслителя, донести до зала скорбь и торжество поколений, выраженные Бетховеном в сложнейшей пианистической форме.

В тот вечер мы не могли до конца представить себе величие подвига 17-летнего пианиста. Чтобы оценить его в полной мере, надо было знать гораздо больше и глубже Бетховена последнего периода. В книгах, в которых мне приходилось потом читать об исполнении этой сонаты, встречались только имена маститых, всемирно известных пианистов, выступавших с ней в расцвете своей концертной деятельности, — Ферруччо Бузони, Антон Рубинштейн, Артур Шнабель. Митя же начинал ею свои концертные выступления.

Какой жалкой показалась нам наша сирень, когда мы подошли к дверям артистической. Митя стоял в окружении именитых музыкантов: Глазунова, Николаева, Асафьева, Штейнберга, Ершова. Увидя нас, успел лукаво улыбнуться и подмигнуть.

Возвращались с концерта по набережной Мойки и, против обыкновения, долго молчали. Томила тревога за нашего Моцарта, рождая невольный «материнский» упрек его педагогу: надо ли было посылать его именно той весной на такой пианистический подвиг?

В дальнейшем наши встречи с Митей Шостаковичем были связаны с концертами Филармонии, которая с первого дня ее открытия в 1921 году стала нашим «отчим домом».

*

Вечер концерта (среда и воскресенье) начинался с пронзительного кухонного колокольчика. Это мои «Кастор и Поллукс» — Враский и Курчавов приходили за мной, чтобы идти вместе в Филармонию. С их приходом в комнату врывался шквал острот и насмешек. Мне вручалась какая-нибудь «книжонка», купленная за копейка по дороге, в Лавке писателей рядом с Домом литераторов на Бассейной. Вот они, эти книжечки 20-х годов: миниатюрный экземпляр «Подорожника» Ахматовой издания «Петрополис», «Кипарисовый ларец» Иннокентия Анненского, «Соловьиный сад» Блока издания «Алконост». Этого же изда-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание