Выпуск № 5 (462) | 1977 - страница 23

в самом деле не имеют ни значения, ни веса. В таком случае «музыковедение» — даже только в роли педагогической дисциплины — есть не наука, а лженаука, обреченная на вымирание.

Будем ли мы с бесстрастным спокойствием наблюдать эту картину? Или попытаемся проанализировать причины сложившейся ситуации и по возможности наметить выход из нее? Мне представляется, что здесь главным образом действуют причины не общего порядка. Их надо искать внутри самой профессии. Ведь другие советские учебные заведения успешно готовят широко образованных профессионалов, занимающихся историей разных искусств. Казалось бы, музыканты не должны быть исключением. Между тем, как мы видели выше, в консерваторской среде интерес к исторической ветви музыкознания ничтожно мал. А те немногие, кто все же кончает курс по специальности «история музыки», разительно уступают по внемузыкальной подготовке своим коллегам-ровесникам, работающим в области литературы, театра, изобразительных искусств. В отличие от последних, они, как правило, не умеют по-настоящему владеть пером, не читают на иностранных языках, практически не знакомы с зарубежными научными трудами, в том числе и классическими, проявляют полную беспомощность, когда дело доходит до исторических обобщений.

Решаюсь изложить некоторые свои конструктивные соображения по этому поводу. Меньше всего претендую на то, чтобы к ним отнеслись как к окончательной истине. Однако искренне надеюсь, что они послужат «трамплином» для тех, кто, как и я, озабочен сегодняшним состоянием нашей науки.

Быть может, ключ к проблеме — характер первоначального образования, которое получает (и должен получать) будущий музыковед.

Мы по праву гордимся тем, что музыковеды учатся у нас в музыкальных училищах и консерваториях (а не в университетах, как во многих странах Запада) и таким образом они приобщаются к самой атмосфере искусства. При этом львиную долю их времени, энергии и труда занимает, естественно, сам процесс профессиональной подготовки. Овладение техникой игры на фортепиано или другом инструменте; сочинение фуг и решение гармонических задач; развитие слуха и знакомство с основами инструментоведения; широкое изучение музыкальной литературы и обязательное посещение концертов, оперных театров, классных вечеров — все это отнимает многие годы. Но как правило интенсивная работа по овладению ремеслом профессии не способствует приобщению к собственно гуманитарному развитию. К счастью, всегда находилась какая-то часть молодежи — пусть и немногочисленная, — которая проявляла обостренный интерес к истории искусства и желание ею заняться. Все мы, сидящие сегодня за «круглым столом», вышли из этого контингента.

Как же помогает теперешняя система музыкально-теоретического образования выявить, поощрить и развить эту склонность? В сущности, почти никак! Самое поразительное в ней — отсутствие подлинно серьезного исторического образования у студентов музыковедческих отделений училищ. Как ни трудно поверить, но это факт. Мне неоднократно приходилось слышать от педагогов разных консерваторий, что студенты, желающие специализироваться как историки, подчас не имеют даже элементарных сведений о политической истории мира и не обладают широким общекультурным кругозором. Напомню, что в 30-е годы на историко-теоретическом отделении и в аспирантуре МГК учебный план содержал курсы по общей истории (включавший античность и Средневековье), по истории культуры, истории литературы, истории изобразительного искусства. Ничего подобного сейчас в консерваториях нет. Где может наш сегодняшний студент приобщиться к широкому гуманитарному кругу знаний? Чем вооружен он для деятельности критика или для научной работы в области истории (а не только теории) музыки?

Пора об этом подумать.

Я не говорю сейчас о ломке учебных планов, о радикальной реформе. (Я бы не позволила себе вторгнуться в область, где специалистом не являюсь). Но в этом вовсе нет необходимости. Требуется главным образом верное и многостороннее понимание задач специального образования.

В первую очередь мне хочется обратиться к нашим ведущим педагогам, как историкам, так и теоретикам, с просьбой серьезно и всесторонне обдумать создавшуюся ситуацию. Их огромный опыт должен подсказать им, как реально поднять учебно-воспитательный процесс до подлинно университетского уровня. Я ясно отдаю себе отчет в том, что усовершенствование соответствующих учебных программ — задача далекого прицела и нелегко осуществимая. Между тем уже сейчас можно достигнуть удивительных результатов, даже оставаясь в рамках старых программ, если проявить настоящую инициативу, некоторое воображение, горячее желание преодолеть рутину. О том, что это в принципе реально, свидетельствует успешный опыт нескольких на-

ших вузов. Так, в Ленинградской консерватории М. Друскин разработал курс историографии, который читал не только там, но и в Тбилисской и Ереванской консерваториях. В ЛГК создана даже специальная кафедра критики и историографии. В Институте имени Гнесиных Е. Добрынина пятый год ведет совершенно новый курс «Основы редактирования». Лет десять тому назад покойная Вера Дмитриевна Штенгельмейер проводила занятия по источниковедению. Мне известно, что создана программа для училищ по столь неакадемической дисциплине, как история джаза. Пока все это — лишь разрозненные примеры. Тем не менее, они подтверждают, что в нашей постановке вопроса нет ничего недопустимого.

Мне кажется, что большое внимание должно быть уделено среднему звену специального образования. Мой собственный педагогический опыт выработал у меня глубокое убеждение, что именно в училищном возрасте, то есть от 16 до 20 лет, молодежь особенно восприимчива к новым идеям. Ее круг интересов часто бывает даже более широк в училище, чем в высшем учебном заведении, реакция на все — более острой. То, что будет представлять собой будущий профессионал, нередко определяется уже в училище. Поэтому здесь-то он и должен приобщаться к историческому музыкознанию как к серьезной науке, здесь должен начать хотя бы психологически готовиться к возможной деятельности в этой сфере. Быть может, и не требуется вводить в программу училища курс истории музыки. Но, безусловно, необходимо найти какие-то другие пути. Например, многое могли бы дать даже встречи учащихся с крупными представителями нашего исторического музыкознания, которые ввели бы их в курс и перспектив и проблем этой дисциплины (трудно представить себе, чтобы кто-нибудь из них отказался раз или два выступить перед молодежью). Очень важно для студента-теоретика уяснить, что владение пером — жизненно важная сторона его профессии, и отсутствие такого владения может привести к подлинной научной катастрофе. Педагоги по общей литературе должны подбираться соответственно этой задаче. Рискую предложить, чтобы среди сочинений на свободные темы допускались (а может быть, и требовались) работы по истории музыки или — более широко — истории культуры. Убеждена, что если бы какой-нибудь юнец в возрасте 16–17 лет сделал самостоятельный доклад по одному из периодов истории, с акцентом на его художественную культуру, то до конца дней у него сохранились бы и особое отношение к этой дисциплине, и вкус к литературе по искусству.

Педагог, ведущий занятия по музыкальной литературе, мог бы один или два раза в семестр знакомить своих слушателей с выдающимися музыкально-историческими трудами или их отдельными главами и страницами (хотя бы на русском языке), это тоже будет способствовать пробуждению у воспитанников первоначального элементарного интереса к гуманитарной культуре. Некоторые из них потенциально наверняка очень одарены в этом смысле, но при теперешней системе образования их способности нелегко обнаруживаются.

Наконец, языки. Было бы хорошо, чтобы авторы учебных программ отдали себе отчет в том, что немецкая музыковедческая литература утратила то ведущее положение, которое она занимала в прошлом столетии и в начале нашего. Уже давно значительные и актуальные труды по музыкознанию издаются на английском языке. Вне владения им историк-музыковед обречен на крайнюю ограниченность кругозора, а в ряде случаев на неизбежный провинциализм. Поэтому те абитуриенты, которые хотят в будущем заниматься историей музыки, должны сдавать вступительный экзамен в консерваторию именно по этому языку и притом — хорошо! Если сегодня для поступления на музыковедческий факультет Колумбийского университета требуется сделать перевод с пяти языков, в том числе обязательно с латыни, то для тех, кто желает учиться в Московской консерватории, знание одного языка нельзя рассматривать как чрезмерное требование. Тем более, что десятки тысяч людей разных специальностей овладевают английским в широко разветвленной по всей нашей стране сети курсов иностранных языков. Почему музыковед должен быть в этом отношении менее образован, чем инженер, техник, врач?

В училище гуманитарные способности будущего историка необходимо выявлять и поощрять. Консерватория же обязана уже всесторонне вооружить его для будушей деятельности. Так, например, на старших курсах или в аспирантуре следовало бы предусмотреть учебными планами посещение отдельных лекций (или циклов лекций) в университе по искусствоведческим, литературоведческим, историческим дисциплинам. Это не только дало бы консерваторской молодежи приток новых знаний и новых идей, но и приобщил бы ее к университетскому уровню мысли. Совершенно обязательными мне представляются семинары, где глубоко, серьезно, всесторонне, при непременном активном творческом участии всех слушателей, изучались бы классические труды по музыкознанию, искусствознанию, литературоведе-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание