Выпуск № 5 (462) | 1977 - страница 22

Иначе говоря, историк не может опираться только на технологический анализ. Он должен обладать широким обобщающим мышлением, в котором синтезированы разные аспекты изучаемого художественного явления. Он обязательно должен иметь широкий гуманитарный кругозор, ассоциаивный склад мысли и ту интуицию, которая способна охватить не только внешние, но и внутренне, часто глубоко запрятанные, связи между собственно музыкальными явлениями и духовной культурой породившей их эпохи.

(Отмечу попутно с большим удовлетворением, что два недавно вышедших теоретических труда — о симфониях Малера И. Барсовой и о музыкальном театре Берга М. Тараканова — отличаются столь высоким гуманитарным уровнем, что могут в этом смысле быть образцами и для историков.)

Не следует думать, что гуманитарный строй мысли содействует лишь более глубокому познанию искусства прошлого. Есть по крайней мере еще две области, для которых он необходим. Обе они занимают чрезвычайно важное место в жизни нашего общества. Это, во-первых, сфера критики, где формируются оценки новейших музыкальных явлений; во-вторых, публицистическое творчество, обращенное к внемузыкальной аудитории.

Вкратце остановлюсь на каждой из этих областей.

Общеизвестно, что масштаб и значение нового художественного течения или нового музыкального опуса невозможно оценить без знакомства с «предшественниками». Это само по себе предполагает знание многих фактов истории музыки. Но бывают и более сложные ситуации, когда новые тенденции возникают вне обычного фона, вне известной нам предыстории. И тогда появляется соблазн судить о них по аналогиям, а это чревато серьезной опасностью ложных оценок и умозаключений. Для нашего времени (в частности для нашей страны) очень остро стоит, например, проблема взаимоотношения внеевропейских культур с традиционно европейскими формами мышления. Мне приходилось разговаривать с музыковедами из восточных республик и я неоднократно слышала из их уст соображения о том, что иные жанры не всегда поддаются слиянию с национальными музыкальными традициями. Из того, что в Армении, Грузии, Азербайджане созданы великолепные образцы оперно-симфонической музыки, вовсе не следует, что и во всех других республиках композиторское творчество может и должно идти одним и тем же путем. Вот в решении такой проблемы особенно нужны труды широкого гуманитарного плана, которые содержали бы серьезные исследования исторических и культурных традиций данного народа и объективную оценку сложившейся ситуации. Самый квалифицированный формальный анализ может оказаться беспомощным, если он не будет подкреплен обширными историческими знаниями и проницательным синтетическим суждением.

Другой пример — современный джаз. О его выразительных средствах, о его своеобразном музыкальном языке написаны в наше время уже тысячи страниц. В последнее время в большой мере прояснились и его национальные (или, точнее, многонациональные) истоки. И тем не менее, всего этого недостаточно для понимания того, почему джаз, родившийся на далекой окраине западной цивилизации, занял такое важное место во всем современном мире. Только серьезные культурологические исследования, которые охватили бы разные стороны духовной жизни XX века, способны пролить свет на эту интереснейшую проблему.

Слабость нашего музыкознания как сферы гуманитарной мысли остро ощутима и в области публицистики.

Подлинная наука всегда в той или иной форме входит в жизнь современников. И наша специальность, если она претендует на нечто большее, чем только на роль вспомогательно-подсобной ветви музыкальной педагогики, не может и не должна быть исключением. Ее научная продукция в принципе представляет самостоятельную ценность и призвана обогатить читающую аудиторию и за пределами своей профессии. Речь сейчас идет не о популяризаторских книгах; их право на существование никто не ставит под сомнение, но они по необходимости отмечены облегченным, а часто и упрощенным характером, общей тенденцией к элементарному. Здесь же имеются в виду серьезные критические или исторические труды, находящие путь к образованным, но при этом достаточно широким слоям населения. Непревзойденным эталоном творчества такого рода мне представляются литературно-критические страницы Пушкина. Но помимо него есть множество других великолепных образцов, столь же известных. Разве одни специалисты упивались в свое время статьями Белинского? Разве не вся Европа зачитывалась историко-литературными трудами Брандеса? А критические фельетоны Гейне, имевшие широчайшую аудиторию? И пусть мне не говорят, что музыковеду гораздо труд-

нее возбудить интерес широкого читателя, чем его собрату, связанному с другими искусствами. Мне кажется, что сама наша область, по всему складу своему, совершенно так же, как литературоведение, театроведение, искусствоведение, требует выхода за рамки профессии. Достаточно того, что в России были Серов, Стасов, Ларош, что рецензии в газетах писали Берлиоз, Чайковский и Кюи, что в советское время широко выступали в подобном плане Асафьев и Соллертинский. Нужно ли после этого доказывать, что никакая «специфика» не может служить препятствием к проникновению музыкальных знаний в широкие круги интеллигенции? Скорее приходится признать, что наше поколение музыковедов утратило драгоценное свойство духовного общения с современниками.

При этом вспомним о высоком, подлинно университетском уровне огромной части нашей читающей публики, в особенности молодой. Вспомним ее тяготение к современной поэзии, к интеллектуальному роману, к новейшей музыке, с которой она знакомится по грамм- или магнитофонным записям. Ее ненасытная любознательность распространяется и на труды о музыке, о чем можно судить по тому, как быстро они расходятся, даже при больших тиражах, если их тема способна возбудить интерес. Книги Швейцера о Бахе или Эррио о Бетховене, статьи, письма, размышления Нейгауза, «Диалоги» Стравинского — все они (как и некоторые другие) получили чуть ли не массовое распространение. Вообще говоря, почти все публикации, выходящие за рамки музыкальной технологии, быстро исчезают с прилавков книжных магазинов. И это обусловлено не только крохотными тиражами (как известно, книготорг испытывает смертельный страх перед самой возможностью того, что некоторые книги залежатся в магазинах на несколько дней), но и тем, что такая литература раскупается не одними музыкантами. Иначе говоря, есть в нашей стране большая образованная благодарная аудитория, которая ждет от нас серьезных трудов, написанных на высоком интеллектуальном уровне, отражающих современный строй мысли и свободных от конъюнктурности. Готово ли наше музыковедение к тому, чтоб удовлетворить эти высокие запросы?

С грустью приходится констатировать, что не готово. И в этом отношении мы, как мне кажется, пока отстаем от Запада, где за последние двадцать-тридцать лет вышел в свет ряд значительных обобщающих трудов, в которых музыкально-теоретическая мысль сочетается с громадными историческими знаниями, с глубоко разработанными, масштабными и смелыми концепциями философско-эстетического и социологического плана. Назову хотя бы труды П. Ланга «Музыка западной цивилизации», Ж. Борзона «Берлиоз и его век», В. Меллерза «Романтизм и XX столетие». Эти труды, разумеется, представляют ценность прежде всего для музыковедов. Вместе с тем, в большой мере они способны найти отклик почти у любого образованного человека, проявляющего интерес к вопросам искусства. Мало что в этом роде в последние годы создано нашими историками-музыковедами и в обозримое время как будто не предвидится.

Не предвидится прежде всего потому, что число музыковедов гуманитарного профиля катастрофически падает. Это — не преувеличение: почти все деятельные музыкальные историки принадлежат к лицам старшего поколения. Не только среди «зеленой» молодежи, но и в числе тех, кому сегодня 35–40 лет, нелегко найти сколько-нибудь продуктивно работающих, зрелых, видных представителей исторического музыкознания. Последние четыре года мне приходится регулярно общаться со слушателями факультета повышения квалификации при Московской консерватории. На всех девяти «потоках» (считая с 1972 года) соотношение историков и теоретиков оставалось очень устойчивым, почти без отклонений, а именно: на 20–25 слушателей от трех до пяти историков. Причем темы диссертаций тех из них, кто имеет ученую степень, как правило, даже отдаленно не соприкасаются с проблемами подлинного исторического музыкознания.

Характерно, что учащаяся молодежь, с ее инстинктивно чутким восприятием, словно бы отвергла само название «историк», заменив его несколько расплывчатым и в ее устах пренебрежительно звучащим термином «музыковед». «Теоретики», то есть представители серьезной науки, едва ли не противопоставляются «музыковедам», являющимся в глазах многих наших студентов «пустословами» и «болтунами». «Слова, слова, слова» — мне неоднократно приходилось слышать из уст молодежи такую характеристику деятельности так называемых «музыковедов», неизменно трактуемую как доказательство ее несостоятельности. Возможно, что в этом в какой-то степени проявляется свойственная, казалось бы нашему времени фетишизация формально-логического мышления (хотя огромная тяга на гуманитарные факультеты вузов опровергает или, по крайней мере, ставит под сомнение этот тезис). Но нельзя закрывать глаза на то, что если за «словами» нет широкой эрудиции, самостоятельной мысли, высокой, yсловно выражаясь, «университетской» культуры, то они

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание