Выпуск № 11 (456) | 1976 - страница 63

отношении к скрипке, в ощущении богатейших, прежде всего звукотембровых возможностей скрипки. И, конечно, восхищает трепетное отношение Стерна к музыке, к инструменту, совершенно ни с чем не сравнимое, своеобразное и вообще не так часто встречающееся в наши дни.

Я всегда помню завет Стерна о том, что великому артисту подражать нельзя, но от него можно научиться подходу к исполнению…

Цельность артистической натуры и гармоничность составляющих ее оригинальных черт — вот, пожалуй, наиболее точная характеристика исполнительской индивидуальности Третьякова. Л. Маркиз справедливо отмечал его умение услышать себя «как бы со стороны, найти меру контроля, не теряя непосредственности»³. Вот почему, отлично владея, например, романтической манерой игры, даром импровизации, рожденным ощущением причудливости смены настроений, без чего невозможно передать свободный полет фантазии, Третьяков даже в таких романтических сочинениях, как Концерт для скрипки с оркестром Мендельсона, Интродукция и Рондо-каприччиозо, «Хаванез» Сен-Санса, Поэма Шоссона, находит необходимую меру контроля над избранными выразительными средствами.

Не секрет, что в репертуаре исполнителя раскрывается его индивидуальность. Что же предпочитает включать Третьяков в программы своих выступлений?

— Должен признаться: для меня не существует какого-либо единого принципа работы над репертуаром, разве что всегдашнее стремление к более полному выявлению возможностей самого инструмента. Думаю, при выборе той или иной программы, необходимо учитывать не только интересы собственного творческого роста, но и запросы аудитории. Концерт непременно должен быть интересен слушателям…

Третьяков отдает в своих программах явное предпочтение классике. Из десяти скрипичных сонат Бетховена музыкант представил на суд слушателей семь, в том числе относительно раннюю Третью, которую мы связываем с образом молодого Бетховена, и творения зрелого, героического, периода — исполненную трагического величия, монументальную Седьмую (ор. 30, № 2) и знаменитую «Крейцерову», Девятую (ор. 47). Две последние появились в репертуаре скрипача сравнительно недавно. Исполнитель как бы постепенно шел к этим вершинам.

В свое время Ж. Сигети справедливо писал о том, что «самые трудные задачи Бетховен предлагает скрипачу решать там, где все кажется особенно простым». И советовал при работе над каждой из сонат «по достоинству оценить произведение, вплоть до мельчайших деталей, прежде чем браться за его исполнение»⁴.

Тщательная предварительная подготовка, серьезный детальный анализ сопутствуют работе Третьякова над каждым из бетховенских творений (как, впрочем, над многими другими сочинениями).

— Конечно, исполнительские задачи, которые я перед собой ставлю, каждый раз зависят от конкретного произведения. К примеру, осваивая «Крейцерову сонату» Бетховена, которая не только на слуху, но и в сердце, я познакомился с разными ее интерпретациями, прослушал немало записей. Не думаю, чтобы это мешало мне в собственной работе. Ведь если у музыканта есть свое достаточно сильное и убежденное отношение к исполняемому, то оно убережет его от простого копирования уже созданного образца. И вообще, мне кажется, что для ознакомления и лучшего вживания в сочинение полезно бывает знать, что уже сделано до тебя, что создается рядом. Это стимулирует мысль, развивает фантазию, заставляет искать свое решение, естественно исходя из авторского замысла. Подобный метод, конечно, индивидуален…

В музыке Бетховена Третьяков подчеркивает простоту и благородство образов, скульптурную рельефность тем, четкость, логику их развития, строгую организованность композиции, ритмическую и артикуляционную пунктуальность. Нельзя сказать, чтобы его прочтение ломало сложившиеся традиции интерпретации Бетховена. Однако в каждом конкретном сочинении исполнитель стремится выявить то, что ближе его индивидуальности. Радостную порывистость, стремительность движения, а по временам — моцартовские легкость, грацию ощущаем мы в его передаче Третьей сонаты. В «Крейцеровой» высвечивается лирическая сфера. Наибольшее впечатление производят в его трактовке лирико-философский, созерцательно-одухотворенный образ побочной

_________

³ Л. Маркиз. Играют молодые. «Советская музыка», 1969, № 3.

⁴ Ж. Сигети. Скрипичные сонаты Бетховена. В сб.: «Исполнительское искусство зарубежных стран». Вып. V. М., 1970, с. 10.

партии первой части и прелестная грация Andante con Variazione, привлекающая изяществом и тонкой выразительностью интонаций, естественностью развития музыкальной мысли. Несколько меланхоличная, с некоторым налетом сентиментальности f-moll’ная вариация играется благородно и с большим чувством (но без чувствительности).

От драматической затаенности и героической решимости, глубочайшей печали и суровой сдержанности Allegro con brio, через возвышенные эмоции величественного Adagio, нарочитую грубоватость и простодушие Scherzo к строгому и мрачному финалу, подводящему итог всей драме, — такова подлинно симфоническая концепция Седьмой сонаты, предлагаемая Третьяковым. Энергичный бетховенский штрих, крупная, скульптурно-осязаемая лепка фразы, четкость внезапной смены настроений, многочисленные sforzandi и crescendi, шквальные взрывы пассажей, «речевая выразительность» («con una certa espressione parlante») — таковы приметы звучания Седьмой, сонаты Бетховена у Третьякова.

Справедливо утверждение, что музыку Брамса можно постичь, лишь пройдя через сочинения многих авторов. Трудно бывает живо почувствовать и своеобразно передать классическую стройность мышления композитора, сочетающуюся с романтической теплотой и одухотворенностью, суметь раскрыть драматизм, взрывчатость и глубину его концепций, погружений в созерцания тайников человеческого духа, возвышенное и земное, скрепленное в его музыке вечным союзом. Важно ни на мгновенье не потерять живую нить его музыкальной идеи, мысли, ничего не упустить, вплоть до мельчайших деталей. Вот где должны полностью раскрываться интеллектуальный потенциал и эмоциональная щедрость исполнителя, синтез познанного и осознанного, без которого невозможна подлинная интерпретация. Многое зависит и от богатства фантазии музыканта, широты ассоциаций и содержательности его внутреннего мира. К постижению творчества Брамса Третьяков находит свой ключ.

В Скерцо, раннем опусе композитора, где по словам К. Гейрингера, «ведут свою игру все духи романтизма», музыкант как бы сдерживает порыв страстей, очищая образы от некоторой преувеличенной красочности, романтических излишеств.

Подлинное откровение, можно сказать, озарение — интерпретация Третьяковым Первой сонаты. Лирические образы Брамса предстают во всем богатстве эмоциональных красок и оттенков, причем каждый из них наделен глубоко индивидуальными чертами. Игра скрипача привлекает красотой звука, тонкой передачей разнообразных настроений, щедростью выразительных штрихов. Сладостная мечтательность, простота и задушевность высказывания, печаль и меланхолия, нежная грация, певучесть и интонационная безыскусственность, столь характерные для немецкой Lied, целомудренный, строгий хорал, страстное, порывистое espressivo и тончайшее dolcissimo — все эти многочисленные переливы настроений были переданы с большим мастерством.

— Меня привлекает музыка с ярко выраженным конфликтным началом, основанная на драматическом развитии. (Мне это как-то ближе и потому, может быть, легче удается.) Она будит мысль, развивает фантазию, дает возможность выявить свое отношение к самой идее сочинения, собственно к авторскому замыслу…

Именно в произведениях, основанных на контрастных сопоставлениях, образах, ярко очерченных, Третьякову удается наиболее полно выявить свои способности, в первую очередь уменье выстроить драматургию целого, точно распределить смысловые акценты, кульминационные сферы, тщательно продумать и в целом, и в деталях композицию. Так, в упоминавшейся уже не раз Первой сонате Прокофьева он стремится подчеркнуть контраст между частями, а не внутри каждой из них (в духе эпической драматургии композитора). Например, во второй части сонаты исполнитель выделяет побочную тему, предстающую во всем своем ослепительном героическом величии (широкие броски в мелодии, неуклонное восхождение, настойчивое non legato). Напротив, главная тема, которую композитор сопровождает ремаркой brusco, дана скорее в обобщенном плане, без детализации образа. Музыкант не акцентирует на нем внимание, не обыгрывает контраст, а лишь намечает его контуры. Подлинной кульминацией сонаты в интерпретации Третьякова стало Andante. В этом ярко проявляется индивидуальность музыканта, нередко делающего сердцевиной предлагаемой им концепции лирическую часть.

Совершенно иначе реализована контрастность в Первой сонате Бартока. Третьяков очень хорошо ощущает взрывчатость бартоковской музыки. И хотя ее причудливость, капризность, взбудораженность ритма оказываются как бы обузданными его ясным умом, ни внезапность смены темпов, ни перепады динамики не теряют своей остроты. Исполнительская концепция настолько продумана,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание