что иногда терминология отрывается от методов и замещает собой содержание; в таких случаях, встречая заимствование из других областей и изобретенные термины, мы ничего нового по существу не находим.

Оценивая новые методы, мы должны учитывать достигаемые с их помощью практические результаты. Ясно, однако, что значение нового заключается для нас не только в непосредственной практической пользе, но и в том, что оно значительно расширяет кругозор исследователя, дает свежий взгляд. Это часто и является самым ценным результатом многих новых методов.

М. Арановский. Известно, что само по себе взаимодействие музыковедения с другими отраслями знания не является, в сущности, новым и имеет многовековую историю. Но неоспорим тот факт, что сегодня оно приобрело новое содержание и актуальность.

Тому, на мой взгляд, есть две причины.

Первая заключается в том, что после того, как теория аффектов признала чистой схоластикой применение некоторых математических приемов и числовую символику прежней теории музыки, а сама теория музыки все более утверждала себя как чисто педагогическая дисциплина, предназначенная в основном для образования музыканта (в первую очередь композитора), она за последние два века обнаружила тенденцию к изоляционизму. В результате мы пришли к такому положению, при котором всякая попытка применить к исследованию музыки, скажем, методы точных наук воспринималась либо как проявление «сальеризма» (в лучшем случае), либо как кощунственная операция, противоречащая духовной, эстетической сущности музыки.

Во-вторых, сегодня экспансия в область музыкального искусства предпринимается не традиционными, а новыми науками или новыми разделами традиционных наук. Однако дело не только в том, что они новые, но прежде всего в том, что они претендуют на универсальность, на статут метатеорий.

Здесь возникает два вопроса: могут ли эти науки расширить наши представления о музыке? На него можно сразу дать утвердительный ответ. И могут ли они обогатить методы музыковедения? Хотя эти вопросы кажутся тавтологичными, на самом деле они не тождественны. Второй вопрос требует выяснения; могут ли эти новые методы войти в качестве органичной части в музыкознание? На него утвердительный ответ дать сейчас значительно труднее. Не может быть, на мой взгляд, сомнений в том, что музыковедение, взятое в целом, в совокупности его дисциплин, представляет собой самостоятельную науку, методы которой способны дать адекватное описание изучаемого ею объекта И нет сомнения, что эти методы могут принести и принесут еще немало новых знаний и открытий.

Известно, что музыкознание, как и другие гуманитарные науки, всегда упрекали в отсутствии точности, в том, что в музыковедческих исследованиях большую роль играет субъективный фактор. Мне кажется, что это не совсем верно. Все дело в том, как понимать точность. Обычно это понятие связывается с чисто количественными методами исследования. Но, думается, это не единственный путь к точности. Если методы позволяют выделить в структуре объекта элементарные события и процессы, или иначе — первичные элементы структуры, установить правила их вхождения в структуры более высокого порядка, правила соединения структур и на этой основе дать соответствующее природе объекта его теоретическое описание, то подобные методы могут быть названы точными. Этому критерию отвечают, на мой взгляд, такие разделы музыковедения, как учения о гармонии, полифонии, о музыкальной форме.

Возникает вопрос: зачем же нужны тогда новые методы?

Совершенно ясно, что они дают знания, которые с помощью музыковедческого инструментария получить нельзя. Но мне кажется важным подчеркнуть, что эти знания очень специфичны. Каждая из новых наук, обращаясь к музыке, рассматривает музыкальное произведение или музыку в целом как свой объект, включает в свою метасистему. Так, например, если музыка рассматривается в системе понятий и представлений семиотики, то элементы ее структуры соответственно переформулируются, описываются в терминах семиотики, и теоретическая модель музыки предстает уже как модель именно семиотическая, то есть как знаковый объект. Конечно, дело не ограничивается только переформулированием. Системы взглядов семиотики или лингвистики позволяют вскрыть в музыке, в присущих ей способах передачи некоторой духовной информации новые стороны, не замеченные ранее.

То же самое можно сказать и о других научных дисциплинах или новых подходах: теории информации, кибернетике, теории вероятности, системном подходе, психологии восприятия, психологии творчества и т. д. Всякий раз музыка предстает как информационная система, саморегулирующаяся система, коммуникат, как тип распределения вероятностей, психический объект и тому подобное. И каждый раз при этом вскрываются какие-то новые ее стороны, позволяющие глубже и многограннее представить ее свойства.

Прибегая к помощи наглядных аналогий, я бы сказал, что такая теория и музыка пересекаются, подобно двум окружностям: только часть площади у этих окружностей оказывается общей. Специфика музыки, следовательно, ставит естественный предел применению теории, возникшей на основе изучения другого явления.

Коротко говоря, моя мысль сводится к следующему. Музыкальное произведение как явление физическое, существующее во времени и в пространстве, и как явление духовной культуры отличается многомерностью и обладает теми же сторонами, что и многие другие реальные объекты или их стороны, на изучении которых сложились различные методы исследования и подходы в смежных науках. Именно поэтому музыку можно рассматривать как семиотический объект, как информационную систему, как вероятностный процесс

и т. д. Исследуя музыку подобным образом, мы познаем ее прежде всего со стороны тех свойств, которые сближают ее с объектами другой природы, то есть как явление человеческой культуры.

Однако в ряде случаев специфика музыки накладывает известные ограничения на применение той или иной методики. В этих случаях очень важно, на мой взгляд, соблюсти меру и сохранить ясное представление о границах применяемого метода, чтобы не произвести насилия ни над спецификой музыки, ни над самим методом.

Л. Данилевич. В качестве председателя нашего собрания, посвященного проблеме применения новых научных методов в музыкознании, хотелось бы прежде всего отметить, что при наличии отдельных споров и расхождений в нашей большой и очень содержательной беседе выявилось единодушие по некоторым основным принципиальным вопросам: нельзя игнорировать эти методы, необходимо ими заниматься, их развивать, углублять. Это, видимо, общее мнение тех, кто выступал. Равным образом все согласны с тем обстоятельством, что изучение и внедрение в практику этих новых методов не зачеркивает того, что есть в музыкознании, а гармонично согласует старое и новое. Я бы даже не употреблял слова «традиционное музыкознание», поскольку нет у нас двух музыкознаний. Эта область науки имеет различные сферы, и как отрасль нашей советской музыкальной культуры это, конечно, нечто единое, которое должно включать в себя и то, что выработано в течение длительного времени, и то новое и прогрессивное, что появляется у нас в результате использования точных наук.

Итак, обсуждение состоялось. Оно, несомненно, было нужным как первая попытка обмена опытом между специалистами, каждый из которых в той или иной мере стремится овладеть новыми методами музыкальной науки, поставить их на службу главной задаче — развитию советского музыкального творчества. Представляется плодотворной и сама постановка вопроса о необходимости комплексного исследования музыкального искусства, тесной связи со смежными областями знания, творческого использования достижений точных наук. Напомним: XXV съезд КПСС обратил специальное внимание на «новые возможности для плодотворных исследований на стыке… в частности, естественных и общественных наук», акцентировав важность последних в коммунистическом — политическом, идеологическом, нравственном — воспитании нашего народа, в особенности — молодежи.

Ценность прошедшего совещания, ставшего по существу научно-творческой конференцией, заключается также в его активной антиформалистической направленности. Не секрет, что явно ощущается недооценка аксиологической ориентации, равно как и историзма в освещении затрагиваемой темы. В соответствии с этим непомерно большое место уделяется описанию в различного рода статьях, очерках, исследованиях всевозможных, зачастую «авангардистских» систем, имманентные закономерности которых вольно или невольно абсолютизируются, оттесняя на задний план, а то и вовсе исключая из сферы подлинно научного анализа живую музыку, ее образность, ее эмоциональный дух и характер, в конечном счете — воплощенную ею объективную действительность.

Важно отметить еще два момента, ясно обрисовавшихся в дискуссии.

Первое — это стремление к широкому культурологическому подходу к музыке, включение ее в общий комплекс культуры, потребность рассмотреть ее многочисленные функции и связи в обществе. Это прежде всего та часть исследований, которая связана с музыкальной социологией, семиотикой, психологией. Примечательно, что, как бы далеко ни уходили участники совещания в своих суждениях от конкретной музыкальной практики и повседневных проблем музыкальной жизни, забота именно об этих сферах духовной культуры нашего общества составляла внутренний, «глубинный ряд» всех без исключения выступлений. Нет нужды доказывать, насколько необходима для музыковедов такая проблематика. И второе. Как ни парадоксально, именно потребность в комплексности влечет за собой дробление музыкознания, образование новых дисциплин — внутри него или рядом с ним. Показательно, что такое дробление отнюдь не влечет за собой «раздробленности»; данный процесс характерен к тому же не только для музыкознания. Это лишь оборотная сторона, «вторая составляющая» общего движения развития и интеграции областей научного знания. Приведем в этой связи мнение академика Г. Марчука. Рассказывая о перспективах развития науки в Сибири, он выделяет в качестве основного принципа организации работы отделения Академии наук комплексность. «Речь идет,— пишет он, — о созданных здесь коллективах ученых по основным направлениям естественных наук, об их территориальной близости, о возможности проводить исследования силами специалистов различных областей знания, что позволяет решать проблемы, которые не по плечу одному институту, создает предпосылки для открытий на стыках наук»².

Следует к тому же напомнить, что не только музыковеды ищут контактов со «смежника-

_________

² Г. Марчук. Подход — комплексный, «Правда», 1976, 19 августа, № 232.