Выпуск № 8 (453) | 1976 - страница 44

Армении именно на данном этапе. За предыдущие годы по стечению обстоятельств в коллективе сменилось несколько руководителей (плюс периоды «безвластия»!), что, разумеется, не лучшим образом сказалось на его состоянии (при несомненных индивидуальных достоинствах каждого из дирижеров). Это же время совпало с процессом омоложения состава оркестрантов, в какой-то мере нарушившим необходимый баланс между опытными артистами и молодежью.

В данной ситуации оркестру нужен был прежде всего дирижер-педагог, дирижер-воспитатель. Таковым предстояло стать Ханджяну. И он стал им, выдвинув в качестве первоочередных задач повышение творческой дисциплины в оркестре, терпеливое устранение недостатков. Жестче стали требования к самому себе. Внешне это было мало заметно: разве не жил он и раньше жизнью оркестра, не сделал с самого начала его заботы своими?

Но теперь уже мало было расти самому. Предстояло своим ростом стимулировать постоянное развитие руководимого им коллектива, всегда быть впереди. Причем каждое очередное завоевание в работе оркестра подразумевало решительный уход дирижера вперед, на новые позиции, ибо потеря дистанции в данном случае была бы равносильна началу застоя. Жизнь ставила вопросы четко: насколько внутренне богат дирижер? Как долго может он идти в авангарде, не только не выдыхаясь, но постоянно открывая (для себя и оркестра) все новые черты, новые стороны своего дарования? Натура потенциально слабая, нетворческая рано или поздно останавливается на этом пути, прикрывая творческое бессилие благоприобретенным «профессионализмом». И здесь наступает конец: движение по замкнутой орбите...

За все годы работы Давид Ханджян не позволил себе ни успокоиться, ни расслабиться, ни передохнуть. Воскрешая в памяти его концерты, с удовлетворением отмечаешь отсутствие среди них будничных, средних по качеству, ординарных по программе. Трудно найти концерт, который не содержал бы своеобразной «изюминки», интересной новинки, премьеры. В репертуарной политике Ханджяна курс на премьеры ощутим явственно, и здесь налицо стремление не только к привлечению слушателя (практика убедила дирижера, что исполнение новых сочинений всегда вызывает наибольший интерес), но прежде всего — к расширению творческого диапазона оркестра, ликвидации репертуарных пробелов. Так, под управлением Ханджяна впервые прозвучали в Ереване многие произведения выдающихся композиторов XX века: «Дон-Кихот» Р. Штрауса, «Чудесный мандарин» Бартока, «Петрушка», «Жар-птица», «Весна священная», «Думбартон оке», Скрипичный концерт Стравинского, Восьмая и Одиннадцатая симфонии Шостаковича (я назвал лишь наиболее значительные премьеры). Этот перечень дополняют ранее вошедшие в репертуар и возобновленные Ханджяном «Дон-Жуан», «Смерть и просветление» Р. Штрауса; «Послеполуденный отдых фавна» и «Море» Дебюсси; «Испанская рапсодия», «Дафнис и Хлоя», Вальс Равеля, Пятая и Десятая симфонии Шостаковича. В ближайших планах дирижера — Малер, Шёнберг, Веберн, Лютославский, Пендерецкий и, конечно, сочинения русской классики: Чайковского, Скрябина, Рахманинова, Глазунова, Лядова.

Концентрация внимания оркестра на современной музыке — большая заслуга Ханджяна. Некоторая диспропорция между произведениями классики и современной музыки (крен в сторону последней) может быть объяснена естественной реакцией на диспропорцию обратного порядка, наблюдавшуюся в репертуаре предшествующих лет. Установка дирижера ясна: оркестр должен «войти в современность», овладеть новыми произведениями разных стилей и трудностей. Не привив оркестрантам вкуса к современной музыке, немыслимо пробудить любовь к ней у слушателя.

Постоянное обращение к современному материалу было очень полезным и для самого Ханджяна, многое прояснило в его творческом облике. Ему как дирижеру и музыканту оказались близки интеллектуальная мощь и блестящая парадоксальность мышления Стравинского, пафос «Дон-Жуана» и умиротворенность лирических обобщений «Дон-Кихота» Р. Штрауса, динамичная напряженность ритмики Бартока и, кажется, особенно — колористические откровения импрессионистов. Одна из наиболее прочувствованных ханджяновских интерпретаций — Восьмая симфония Шостаковича, мир потрясающе правдивых, гуманистических образов которого давно привлекает дирижера. (Десятая симфония входила уже в программу дипломного экзамена.) Исполненная в минувшем сезоне Восьмая прозвучала как подлинная музыкальная трагедия, монументальная фреска. Подтверждением мастерства и зрелости Ханджяна стали не только точно реализованные динамические кульминации, не только отлично вылепленные драматически суровые образы Пассакальи, но, быть может, прежде всего — тихие коды первой части и финала, где словно высвечены кристаллически ясный дух, мудрость мысли великого композитора...

Конечно, осваивая новое, необходимо периодически возвращаться к наиболее значительным произведениям, уже игранным, долженствующим стать устойчиво репертуарными, давать их во все более зрелых, исполнительски совершенных интерпретациях. (Настойчиво продвигаясь вперед, Ханджян, к сожалению, не всегда успевает это делать.)

Работа над современным репертуаром отбрасывает своеобразный отсвет на трактовки произведений классики. Вспоминается исполнение Моцарта («Хаффнер-серенада», Симфония № 29) — строгое и изящное, соответствующее духу и характеру эпохи и в то же время в чем-то неуловимо близкое нашим дням. Четко и уверенно, технически раскованно, с отличным ощущением темповых пропорций было сыграна Четвертая симфония Бетховена. И дирижер, и оркестр словно по-иному, с позиций сегодняшнего дня «уви-

дели» и заново услышали это замечательное произведение (уместно вспомнить, что еще в дни конкурса дирижеров в прессе отмечалось глубокое понимание Давидом Ханджяном Бетховена и его эстетики). Запечатлелись в памяти м Шестая Бетховена, и «Зигфрид-идиллия» Вагнера, и Первая и Третья симфонии Брамса; перспектива движения и широта дыхания здесь удачно сочетались со скрупулезной проработкой деталей. С подкупающей естественностью музицирования раскрыл Ханджян «непростую простоту» музыки Иоганна Штрауса (творчеству «короля вальса» был посвящен специальный вечер).

Высокохудожественными должны быть названы ансамбли со скрипачами Ж. Тер-Мергеряном (Бетховен, Сибелиус), Р. Агароняном (Моцарт, Стравинский, Сибелиус, Л. Сарьян), с пианисткой С. Навасардян (Бах, Моцарт, Брамс, Рахманинов), виолончелисткой Н. Гутман («Дон-Кихот» Р. Штрауса), певицей Э. Чахоян (Моцарт, И. Штраус), многими другими советскими и зарубежными солистами.

Концертам Ханджяна своеобразную окраску придают произведения армянских композиторов, включаемые в программы, что особенно важно, не от случая к случаю, но постоянно, в течение всего сезона. Это еще один важный принцип репертуарной политики художественного руководителя, ставший нормой деятельности коллектива. С большой заинтересованностью, полной отдачей работает дирижер над партитурами, только что вышедшими из-под пера национальных авторов. Вновь назову лишь некоторые интересные премьеры: симфонии А. Аджемяна (Четвертая), Л. Аствацатряна, А. Тертеряна (Первая, Вторая, Третья), фрагменты из балета «Ара Прекрасный» Г. Егиазаряна, кантата «Слово о Человеке» Ю. Геворкяна, скрипичные концерты Л. Сарьяна, Л. Чаушяна, Рапсодия для фортепиано А. Арутюняна... На пленумах, съездах Союза композиторов, в различных концертах, в том числе и за пределами республики, звучали под управлением Ханджяна сочинения А. Спендиарова, А. Тиграняна, А. Бабаджаняна, Э. Мирзояна, Э. Багдасаряна, Э. Оганесяна, Г. Читчян, Э. Аристакесяна, С. Оганесяна и других композиторов.

С особенной любовью пропагандирует Ханджян музыку А. Спендиарова (юбилейные концерты из его произведений состоялись в Москве и Ленинграде). Часто и всегда тонко, поэтично, одухотворенно звучат в его программах «Ереванские этюды». Постоянное обращение к этому произведению, многочисленными нитями связанному с историей армянской симфонической культуры, словно символизирует верность Давида Ханджяна национальным традициям, продолжающимся и развивающимся в творчестве современных композиторов Армении.

Последние по справедливости видят в лице Ханджяна своего друга, соратника, охотно вверяют ему свои партитуры, а содружество дирижера с некоторыми из них стало уже традиционным. Одна из оценок деятельности дирижера по пропаганде армянской музыки — почетная награда, премия Ленинского комсомола Армении 1975 года.

При уважительном и корректном отношении к партитуре Ханджян ни в коей мере не пассивный интерпретатор. С большой целенаправленностью ищет он в произведении организующую идею, логику формообразования и, как кажется, с особым удовольствием выявляет конструктивное начало. Создается впечатление, что произведение для него подобно архитектурному сооружению, выстроенному по законам гармонии, со своим внутренним ритмом «несущих конструкций», динамикой горизонталей и вертикалей. В этом смысле даже под красочным импрессионистическим нарядом в его интерпретации незримо присутствует стальной остов.

Живое ощущение музыки помогает Ханджяну чутко уловить перспективу становления формы в произведениях нетрадиционного строения. В исполнении Второй симфонии А. Тертеряна ему удалось прочертить единые линии динамических подъемов и спадов, добиться естественного дыхания, последовательного сгущения и разрежения звучности, что является одним из важнейших условий «произрастания» музыкальной ткани этого произведения.

Бушующим страстям и бесконтрольным разливам эмоций нет места в концертах Ханджяна. Стихия здесь всегда умеряется и упорядочивается организованностью мышления, дисциплиной и культурой чувства дирижера. Ханджян очень точно определяет интеллектуальный настрой произведения и, естественно, тяготеет к таким сочинениям, где эта сторона может быть выявлена особенно отчетливо. Музыкант словно при-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание