Выпуск № 5 (450) | 1976 - страница 72

упомянутой выше тетради есть указания, из каких писем и какие слова следует использовать в тексте «Автобиографии», какие и где сделать купюры, какими репликами прокомментировать тот или иной фрагмент письма. Здесь, вероятно, уместно напомнить об одной особенности «Автобиографии»: композитор не только вспоминает, рассказывает, но и воспроизводит (целиком или в извлечениях) подлинные письма из своего архива. А так как весь архив С. С. Прокофьева в настоящее время сосредоточен в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ф. 1929), то удалось отыскать все отсылки С. С. Прокофьева к письмам его архива. Дополнив расшифрованный и «раскрытый» текст выписками, сделанными по указанию автора, удалось «составить продолжение». Хотя с опубликованием этого текста (объемом более четырех авторских листов) «Автобиография» и останется по-прежнему незаконченной, но жизнеописание композитора будет доведено до конца 1909 года с небольшим «забеганием» в 1910-й. Следует отметить также, что если тексты «Автобиографии» — весьма черновые, трудночитаемые, то нотные примеры, к счастью, выписаны, хотя и карандашом, как весь текст, но весьма тщательно. Это дает возможность воспроизвести их факсимильно.

Полностью расшифрованный текст будет опубликован во втором издании «Автобиографии», подготавливаемом издательством «Советский композитор». Читателям «Советской музыки» предлагается несколько сокращенный, так сказать, журнальный вариант ранее не публиковавшихся глав. Впрочем, деление на главы в черновой тетради автор не зафиксировал, лишь в некоторых местах текста сделано отступление строкой и проведена разделительная черта. В угловые скобки (у заключены пояснения и реплики С. С. Прокофьева по тексту цитируемых им писем; авторские купюры подлинника обозначены многоточием в таких же скобках <…>; сокращения, сделанные для настоящей публикации, отмечены многоточием в квадратных скобках […].

*

23 апреля 1976 года Сергею Сергеевичу Прокофьеву исполнилось бы 85 лет. В 1952 году, когда писались публикуемые ниже главы «Автобиографии», композитору был 61 год. А в 1909 — год жизнеописания — всего-навсего 18. Будучи уже «свободным художником» (то есть закончив к тому времени теоретическое отделение Петербургской консерватории, куда поступил тринадцатилетним мальчиком), молодой композитор продолжал заниматься в классах специального фортепиано и дирижирования. Вспоминая о событиях осени и зимы 1909 года, С. С. Прокофьев подробно рассказывает об уроках и своих взаимоотношениях с выдающейся пианисткой А. Н. Есиповой, о занятиях и творческих беседах с Н. Н. Черепниным, о почти забытых юношеских сочинениях — хорах «Белый лебедь» и «Волна», говорит об истории написания Симфониетты и Четырех этюдов для фортепиано… Но это, так сказать, события творческие. А «Автобиография» задумана С. С. Прокофьевым как подробное жизнеописание, где речь идет не только о творческих делах: он описывает быт, свои увлечения, свое окружение — родных, знакомых, друзей, товарищей, учителей…

Отбирая юношеские письма для «Автобиографии», С. С. Прокофьев не переставал удивляться «фанфаронству», «задиристости» своей молодости. Действительно, наряду с интересными творческими рассуждениями, наряду с глубоким анализом новых музыкальных произведений — собственных и других авторов, в письмах юного композитора немало наскоков, колючести, язвительности. Даже в письмах к очень уважаемому и любимому старшему другу и соученику по классу композиции Н. Я. Мясковскому (ему в 1909 было 28 лет) нет-нет да и проскользнет нечто такое, о чем шестидесятилетий мастер скажет: «Кое-где я отмечаю, что характер Мясковского поиспортился. Но, по существу, характер испортился главным образом у меня: я стал более придирчив и большей задирой. И если это все смягчалось вследствие уважения к Мясковскому и как музыканту, и как человеку, то по отношению к другим я становился довольно-таки невыносимым». Особенно эта «невыносимость» проступает в письмах к Максу Шмидтгофу — настолько, что они, как увидит читатель, почти сплошь испещрены осуждающими автокомментариями. И тем не менее С. С. Прокофьев считает необходимым поместить в «Автобиографию» эту, как он сам выразился, «переписку между двумя барбосами», ибо в последующих главах он расскажет и о примирении со Шмидтгофом — самым близким другом юности, который, к сожалению, очень рано ушел из жизни.

Кроме уже упомянутых тем и названных корреспондентов, в публикуемые главы «Автобиографии» С. С. Прокофьев включает несколько отрывков из летней переписки 1909 года с консерваторским приятелем — пианистом Б. С. Захаровым, с двумя соученицами по классу общеобразовательных предметов — В. В. Алперс и Л. М. Глаголевой, «деловую переписку» с Р. М. Глиэром, переписку с шахматными партнерами — В. М. Моролевым и другими. А воспоминания о летнем пребывании в Сонцовке, в кругу семьи и близких, описание путешествий в Никополь, в Ессентуки — это уже не только автобиография, но и страницы высокой прозы, которой композитор владел в совершенстве.

«Надо ли говорить, — пишет Д. Б. Кабалевский в предисловии к “Автобиографии” С. С. Прокофьева, — какой большой интерес приобретает каждая, казалось бы, даже совсем незначительная, деталь его жизни, каждая, даже беглая характеристика встречавшихся на его пути людей и особенно, конечно, каждый штрих, помогающий нам следить за буйным ростом его великолепного творческого дара… “Автобиография”,— продолжает Д. Б. Кабалевский, — …увлекательнейшая повесть, на страницах которой живо разворачивается история детских и юношеских лет одного из самых прекрасных людей искусства нашей страны, достойно занявшего свое место в ряду великих классиков русского музыкального искусства».

М. Козлова

Мясковский — мне в Сонцовку¹.
Петербург, 3 (16) сентября 1909.

«Дорогой Серж, был в консерватории и видел: Есипову² — на экзамене, а Ахрона³ в коридоре; последний сообщил, что занятия у Есиповой начнутся 10-го. Верно это или нет, не сумею Вам сказать. Больше никого не видел, ни Захарова⁴, ни Виноградова⁵, так что проверить Ахрона не мог.

Занятия у Лядова⁶ начнутся, вероятно, не ранее 23 (последний теоретический экзамен).

Теперь о жиокозе. Я зачеркнул не все слово, а лишь то, что из выписанного слова делало джиокозу вместо жиокозы.

Не знаю, с какими примечаниями Вы согласились, но думаю, что по обыкновению только меня обнадежили.

Приезжайте скорее.

Н. Мясковский»⁷.

Я — Мясковскому в Петербург.
Сонцовка, 9 (22) сентября 1909.

«Lieber Kola*

Вы по обыкновению делаете любезность до половины. Вашим сообщением о том, что Есипова начнет 10-го, Вы меня перебудоражили вдребезги, но оперли этот слух на Ахрона, а всем известно, что такое Ахрон. Есиповой я послал письмо, сам приеду 22-го, а семья 30-го. Все это из-за поганой Вашей писульки, за которую я все-таки очень Вас благодарю. Если успеете до 19-го, то черкните мне разок, лучше открыткой. Адьо! Скоро приеду. За лето сделал, кажется, очень мало. Дай бог, к отъезду кончить четыре части симфониеттты⁸ и четыре этюда Винклеру⁹. <Над этюдами я работал в августе и сентябре 1909 года; наиболее удачным я считаю третий, а наиболее играбельным — четвертый. >

Ваш Пркфв»¹⁰.

Мясковский — мне в Сонцовку.
Петербург, 13 (26) сентября 1909.

«Очень жаль, что Вы так поняли мое сообщение, lieber Serghen **; если я и спросил Ахрона, то только потому, что он все время вертелся около Есиповой и следовательно кое-что знать наверное мог. 10-го я заходил в консерваторию и видел Захарова и других учеников маститой профессорши и узнал, что и она была также. Так что Ваши упреки — злая напраслина, и я, вследствие этого, очень скучаю без Вашего общества.

Всего лучшего, а также легких угрызений совести.

Ваш Н. Мясковский»¹¹.

На этом кончается летняя переписка с Мясковским. Кое-где я отмечаю, что характер Мясковского поиспортился. Но, по существу, характер испортился главным образом у меня: я стал более придирчив и большей задирой. И если это все смягчалось вследствие уважения к Мясковскому и как музыканту, и как человеку, то по отношению к другим я становился довольно-таки невыносимым.

Следующий музыкант и товарищ по консерватории, с которым происходил обмен письмами, был Захаров, перетащивший меня к Есиповой и тем оказавший мне большую услугу. Я уже говорил здесь¹², что за последнее время мы сблизились с ним, и товарищеские отношения переходили постепенно в дружбу. В самом деле, в нем было много шарму, и это привлекало к нему многих. Благодаря этому притяжению, он разрывался среди многих незнакомых мне людей и вдруг исчезал из одного круга и прилипал к другому, обманывал, если с ним уславливались, например, поиграть в четыре руки, или месяц не отвечал на письма, если затевали с ним летнюю переписку. Как музыкант он был не так значителен как Мясковский, а в течение 1909 года постепенно разочаровался в своих композиторских способностях и решил сосредоточиться на пианистической специальности. Все это повело к тому, что я позволил себе порядочно вцепиться в него, начавши «летнюю переписку 1909 года».

Захаров — мне в Сонцовку.
Париж, 22 мая (4 июня) 1909.

«Милый Сергей Сергеевич!

Вчера я наслаждался “Псковитянкой” с Шаляпиным. Исполнение в общем прекрасное, и опера имела очень большой успех. Дирижировал Черепнин, и как ни странно, но оперу он провел вполне прилично. Вы не можете себе представить, как приятно видеть, что французы так заинтересовались русским искусством¹³. Я пробуду здесь несколько дней, а затем еду в Италию. Желаю Вам всяких успехов. < Получив от Есиповой “кондиции” на лето 1909 у писателя Амфитеатрова, жившего в Италии, он по дороге сделал поездку по Европе и в Париже попал на спектакли “Русского сезона” Дягилева, сыгравшие впоследствии такую большую роль в моей жизни. >

Ваш Б. Захаров»¹⁴.

_________

* Милый Коля (нем.).

** Милый Сереженька (нем.).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

М. Козлова

Содержание