Выпуск № 5 (450) | 1976 - страница 73

Я — Захарову в Cavi di Lavagna.
Сонцовка, 3 (16) июня 1909.

«О, mio molto carissimo Siniore Boricio! Con grand amor ecrito… * ну, одним словом, и так далее. Вам ведь теперь надо по-итальянски писать.

Впрочем, скитанье вдали от родины на Вас влияет, как видно, прекрасно: Ваши три письма из трех великих держав меня совсем растрогали, и я даже подумал, что, будь я в Италии, Вы, наверное, зашли бы ко мне поиграть в четыре руки…

Вы изволите осведомляться о моей симфониетте? Она ничего, благодарю Вас. Партитуру одной из пяти частей уже отправил Колечке¹⁵ на рассмотрение, а остальные — набросаны и надо их наинструментовать.

С Канкарошей из Воронежа веду деятельную переписку. Для заслуженного профессора учу: фугу Мендельсона, фугу из Хр[оматической] ф[антазии и фуги] d-moll Бацеха¹⁶, «Мärchen» Метнера¹⁷ и какую-нибудь сонату Людвига¹⁸. Жду от одного моего старшего товарища совета и наставления (в настоящее время он уехал в Италию).

Засим отдаю Вам соответствующие знаки уважения и снимаю мой цилиндр.

Свободный худржник П-в»¹⁹.

<Я подписывался Свободный художник, чтобы подразнить тех, которые еще не кончили консерваторию и, следовательно, не получили звания. >

Захаров — мне в Сонцовку.
Cavi di Lavagna, 24 июня (7 июля) 1909.

«Мой милый Сергей Сергеевич.

С берегов Средиземного моря я слышу, как Вы меня браните за неприличное молчание. Около двух недель тому назад я получил Ваши две странички (для четырех не хватило разговору со мной!) и все никак не мог собраться засесть за ответ. Сегодня я дал себе слово написать Вам письмо, а то я боюсь, что скверное мнение, которое Вы составили обо мне за последнее время, еще больше укрепится, и то уже в Вашем письме просвечивали намеки на игру в четыре руки и т. д. Не хорошо, мой друг, быть таким злопамятным.

Что касается моего житья, то должен Вам сказать, что живу я здесь превосходно. Чудная природа, милейшие люди и отличные условия для работы. У меня здесь совершенно отдельная комната для работы, вдали от всех жилых помещений, и я могу музицировать хоть всю ночь напролет. И действительно, работаю я порядочно, часа четыре терзаю несчастное пианино, а остальное время извожу потную бумагу. Хотя творчество меня страшно не удовлетворяет, я чувствую, что пишу такую скверную и никому не нужную музыку, что иногда даже отчаяние берет. И подумайте, мой дорогой, до чего дошла моя дерзость, ведь я начал писать сонату на самую невозможную тему, и каждый раз, когда я сажусь за нее, мне все кажется, что вот-вот произойдет землетрясение и я исчезну со всеми моими звуками. Кроме сонаты, пишу целую серию «впечатлений». Ох, что-то будет! <…> Много работаю над <фортепианной> техникой и чувствую, что значительно подвинулся вперед. Как-то Ваши дела?

Наверно уж покончили с “симфониеттой” и теперь творите что-нибудь новое, да? Что касается фортепиано, то, если Вы приготовите для Есиповой намеченные нами вещи, я думаю, этого будет вполне достаточно. Работайте побольше над пальцами и туше!

Я был бы очень рад, если бы Вы вздумали еще как-нибудь посетить меня письмом, да не таким гомеопатическим. Получил недавно письмо от Ник[олая] Як[овлевича]²⁰ и бесконечно был рад ему. Он написал мне о своих планах и работе.

Пока крепко жму Вашу “свободную” руку и желаю всяких наслаждений: душевных и телесных.

Пишите. Ваш Б. Захаров»²¹.

Я — Захарову в Cavi di Lavagna.
Сонцовка, 5 (18) июля 1909.

«Прелесть моя!

Конечно, я не имею счастья причислять Вас с кругу тех высоко симпатичных мне людей, которые отвечают на мои письма сейчас же и не короче, как на восьми страницах. Но я совсем не хочу Вам более писать, чтобы не заставлять Вас мучиться с ответом, не заставлять Вас притягивать себя к перу посредством честных слов и других подобных самоистязаний. Нет! да будет это письмо — как посылка на тот свет, откуда не может быть ни ответа, ни привета, где все немо, разложилось и сгнило...

Прощайте, обворожительный ангел, до осени!

П-в»²².

После такого мало приятного письма следует молчание в два месяца. Кто же будет поддерживать такую переписку? Но с началом осени мне пришлось все-таки «написать на тот свет», чтобы узнать, когда начинает Есипова

_________

* Письмо Б. С. Захарову С. С. Прокофьев начал с шутки, написанной на псевдоитальянском языке, что переводится приблизительно так: «О, мой очень дорогой синьор Борисио! С большой любовью пишу…»

свой класс (она никогда не начинала вовремя) и, следовательно, когда мне выезжать из Сонцовки.

Я — Захарову в Петербург.
Сонцовка, 5 (18) сентября 1909.

«Экс-приятель.

Будьте любезны назначить день выезда мне и семейству моему. Почту себя крайне обласканным, ежели скажете день, в который Есипова начнет свои занятия. Не откажите в точности и, главное, быстроте ответа, ибо от него зависит, когда я должен ехать.

Аз, Прокофьев, свободный художник»²³.

Захаров — мне в Сонцовку.
Петербург, 11 (24) сентября 1909.

«Мой гневный приятель! Спешу удовлетворить Вашу сложную просьбу. В консерватории в данную минуту такая неразбериха, что никто толком не знает, когда начнутся правильные занятия. Я полагаю, что А. Н. Есипова откроет свой класс не ранее 20 сент[ября]. Сейчас идут бесконечные вступительные экзамены, конца которым не предвидится.

Б. Захаров»²⁴.

В другой переписке, именно с моим «новоиспеченным» товарищем Максом Шмидтгофом²⁵, мы оба проявили себя самыми отъявленными забияками. Такое отношение друг к другу уже можно было заметить во время наших весенних прогулок и сопровождавших их пикировок. Теперь же, вместо того, чтобы смягчить их приятными и вежливыми оборотами, мы пустились в остроумие или, вернее, остроумничание, что нам тогда казалось бездной находчивости, а теперь читаешь и не понимаешь, какое удовольствие мы получали от подобного рода переписки.

Я — Шмидтгофу в Петербург.
Сонцовка, 25 мая (7 июня) 1909.

«Синьор.

20-го сего мая, два раза в день я приходил в С.-Петербургскую консерваторию, дабы услышать в гениальном <начинается> исполнении не менее гениальный концерт in c-moll соч. Людвига. Но я ровно ничего не услышал. Газеты сообщили, что sinior “заболел”, то есть подлейшим и трусливейшим <ну, что это!> образом уклонился от столь опасного шага. И в гневе я покинул ненавистный Бург. <Весь абзац метит в слухи, будто Макс побаивается публичных выступлений. >

Теперь я сижу в Екатеринославской губернии, почт[овом] отд(елении) Андреевке и покорнейше прошу Синьора дать мне объяснение касательно гнусного <опять! скучно> поступка, о котором толкуется в данной письмографии, а также его точный адрес, отечество и отчество, в коих я не тверд.

Засим кладу земной поклон.

Свободный художник <выше я уже говорил, что, получив в восемнадцать лет свободного художника, я не без увлечения тыкал это звание в тех товарищей, для которых оно еще было отдаленной или мало возможной приятностью > Прокофьев»²⁶.

Шмидтгоф — мне в Сонцовку.
Пушкино, Ярославская железная дорога.
9 (22) июня 1909.

«Maestro!

Ваше остроумное письмо все-таки недостаточно остро для того, чтобы проникнуть в истинную сущность дела.

Я действительно был болен, и даже еще теперь не вполне поправился.

Да, мне помешала болезнь играть на экзамене и «выиграть» пять. А что помешало Вам выиграть на шахматном турнире? Играть-то Вы играли, но… Я искал Вашу фамилию среди выигравших, да бесплодно… <Вероятно речь идет о турнире в Шахматном собрании, в котором я занял пятое место. >

Нахожусь я теперь не в Крыму, как Вы, вероятно, думали до взгляда на почтовый штемпель, а в имении у своего cousin’a.

Адрес: Московско-Ярославская жел[езная] дор[ога], станция Пушкино, до востребования.

Затем до свидания.

Остаюсь ожидающий Ваших писем Я»²⁷.

Я — Шмидтгофу в Пушкино.
Сонцовка, 14 (27) июня 1909.

«Вы!

(Судя по подписи, к Вам именно так и следует обращаться.)

При моем врожденном такте я, конечно, не могу не поверить Вашим словам о Вашей болезни и потому искренно поздравляю Вас с тою пятеркой, которую Вы надеялись получить.

Шахматный турнир я кончил с 5 1/2 очками. Но судьба — индейка, и не всегда тот, кто даже действительно получит 5 1/2 (а не только в воображении), может этим все и всех покорить. И если Вы усердно распространяете слух, что одолели Токкату <я узнал через В. Алпepc²⁸>, то этот слух, несмотря на Вашу заоблачную пятерку, по меньшей мере, неблаговиден <чем неблаговиден? >, а по большей мере — дик.

Вашему серо-зеленому письму я очень обрадовался. <Наконец, первая любезность,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание