Выпуск № 11 (444) | 1975 - страница 52

БЕСЕДЫ С МАСТЕРАМИ

...с Б. Давидович

Предлагаемая вниманию читателей беседа нашего корреспондента М. Тероганяна с Бэллой Давидович состоялась в год 25-летия исполнительской деятельности пианистки, и потому, естественно, разговор в самом начале коснулся истоков этой деятельности.

— Когда в Вашу жизнь вошла музыка?

— Представить себя вне музыки, без рояля я просто не в силах. В этом «повинны» давние музыкальные традиции семьи. Дедушка — скрипач, мама — пианистка, десятилетия их жизни отданы театру оперы и балета в Баку, где он работал концертмейстером оркестра, а она — была концертмейстером оперной труппы. Поэтому еще до начала собственных занятий на рояле я не только наслушалась скрипичных и вокальных упражнений, но, по-видимому, поняла и великую им цену. Не могу не сказать доброго слова об отце. В детстве и он был причастен к музыке (учился игре на виолончели), но... стал хирургом. После тяжелой операции отец любил окунуться в атмосферу музицирования, всегда царившую в нашем доме; боготворя музыку, старался не пропустить возможности повести меня на хороший концерт.

— Расскажите, пожалуйста, о Ваших учителях.

— Мой опыт исполнителя и педагога убедил меня: все, что я получила в разное время и на разных стадиях обучения от своих учителей, до сих пор живо, ценно, нужно. Как сидеть за инструментом, постановка рук, разумное пользование педалью, бережное отношение к авторскому тексту — этому и многому другому научила меня Мария Львовна Быкова. Уже став концертирующей пианисткой, я вдруг однажды поняла, что было едва ли не самым замечательным в работе Быковой со своими учениками: мы оставались для нее детьми, но непостижимым образом она предъявляла нам профессиональные требования без всяких скидок на детский возраст. Не потому ли незабвенный Константин Николаевич Игумнов, у которого я проучилась в общей сложности почти три года, никогда специально не занимался со мной вопросами, так или иначе связанными с моей технической подготовкой? И, безусловно, именно Быкова первая из моих педагогов привила мне и чувство постоянной неудовлетворенности своим творчеством...

Анна Семеновна Барон, сменившая в тяжелые годы войны Быкову, значительно расширила мой репертуар. Ей я обязана, в частности, открытием для себя мира импрессионистов, мира Скрябина.

Работа над звуком — вот что я хочу выделить сейчас, вспоминая встречи с Игумновым. Он был, вне сомнения, очень прозорлив, обращая особое внимание на близкую моим природным склонностям и возможностям «кантиленность» фортепианной игры. Превратить рояль в поющий инструмент там, где того требовал сам дух музыкального повествования, — вот чего неустанно добивался от меня Игумнов. Разумеется, приемов работы над звуком Константин Николаевич знал великое множество, ибо работа эта — очень многоплановая — могла носить и частный характер (скажем, надо было добиться «непрерывности дыхания» одного мелодического построения) и общий, когда речь шла о звуковой палитре произведения в целом — будь то миниатюра вроде мазурки Шопена или интермеццо Брамса или, тем более, крупное циклическое сочинение.

Расскажу только об одном случае, который, по-моему, очень типичен для занятий Игумнова с учениками. Однажды в классе я впервые играла Константину Николаевичу Ноктюрн f-moll Шопена. Готовясь к уроку, я все внимание обратила на правую руку, полагая, что сложность исполнения этой пьесы заключена в ее кантилене. Тем самым левой руке я отвела более чем скромную роль. Но на уроке мне досталось как раз за... левую руку. Игумнов доказал мне, что только при условии особой звуковой насыщенности аккордов сопровождения, а моментами их вкрадчивости и ритмической упругости может идеально прозвучать ведущий голос пьесы. Теперь в своей собственной педагогической практике я постоянно претворяю этот завет моего педагога.

Совсем недавно, после очень большого перерыва, в моем репертуаре вновь появились «Юморески» Шумана. Пусть это не покажется странным: у меня возникла потребность восстановить для себя — урок за уроком — занятия в классе Константина Николаевича над этим очень трудным для исполнения произведением, словно бы заново услышать все его замечания.

В формировании моих художественных взглядов в годы учения, пожалуй, самую большую роль сыграл Яков Владимирович Флиер. Никто никогда не мог вдохнуть в меня такой уверенности в собственные силы, как он. И сегодня, придя к Якову Владимировичу с самостоятельно составленной программой концерта, я словно вновь превращаюсь в его студентку — и потому, что волнуюсь, и потому, что ощущаю необходимость в том, чтобы он оценил мою работу. Расставшись с консерваторией и вступив на самостоятельный путь, я, естественно, не перестала учиться — учиться у жизни, у своих коллег по искусству.

— Кто из композиторов Вам наиболее близок? Каких авторов Вы, считаете для себя «трудными»?

— Назвав имена хотя бы Баха, Моцарта, Бетховена, Шумана, Шопена, Дебюсси, Рахманинова, Прокофьева в числе тех «обязательных» композиторов, без которых нельзя представить себе репертуар концертанта, я вряд ли скажу что-либо новое. Но вовсе не все вошедшие в такой «обязательный список» композиторы становятся «твоими». Мне очень душевно близки в первую очередь романтики: Шопен и Шуман. Играю их давно. Достаточно много исполняю Прокофьева и с большим удовольствием прохожу его со студентами.

А вот Брамс, музыку которого я любила всегда, долгие годы оставался неподвластен мне в сочинениях крупной формы. По-своему поучительно мое непосредственное обращение к его Концерту d-moll. Я прошла его в классе со студентами дважды — и прошла самым тщательным образом. Естественно, что оба раза мне пришлось играть и партию солиста, и партию оркестра на втором рояле. В процессе занятий со студентами я неожиданно для самой себя поняла, что теперь это произведение, бывшее всегда для меня притягательным, смогу готовить для публичного исполнения.

В двенадцать лет, будучи ученицей пятого класса ЦМШ, я сыграла Английскую сюиту g-moll Баха на вечере студентов кафедры Игумнова в Московской консерватории и получила достаточно высокую оценку в печати. Я не боюсь упреков в нескромности, ибо готова тут же добавить следующее: даже достигнув зрелого возраста, я почти никогда не отваживалась включать Баха в программы своих сольных концертов. А ведь прелюдии и фуги и другие сочинения великого полифониста я не только прохожу со студентами: эти сочинения у меня в ушах, в голове, ибо, живя в музыке, без них попросту нельзя обойтись.

Иное сочинение, хорошо усвоенное пальцами, остается для тебя неразгаданным, словно так и не удалось подслушать тайные мысли его автора. Подобное бывает и с заветными пьесами — к ним так или иначе приходишь позднее, обогащенной жизненным опытом. Но есть композиторы, творчество которых в исполнительском плане никогда меня не привлекало. Это, к примеру, Шёнберг и Хиндемит... Возможно, я заслуживаю нарекания в ограниченности кругозора. Но не могу изменить одному из своих творческих правил: в исполнительском искусстве нельзя быть неискренней.

— Всякий ли раз, возвращаясь к ранее сыгранному сочинению, Вы считаете необходимым углублять или менять его интерпретацию? Приведите, пожалуйста, конкретные примеры пересмотра трактовки произведений.

— Дело в том, что, на мой взгляд, не каждый композитор требует частого к себе обращения. Происходит это потому, что степень «исчерпаемости» творчества — полагаю, не только для меня одной — у каждого из них разная. Но есть произведения, к которым постоянно обращаешься... Убеждена, что их интерпретация с течением времени претерпевает определенную эволюцию, но в каждом отдельном случае это бызает по-разному. Расскажу о двух сочинениях, с которыми не расстаюсь едва ли не со студенческой скамьи.

Баллада f-moll Шопена — сочинение очень для меня дорогое. Думаю, что не ошибусь, сказав, что именно она вместе со Скерцо E-dur Шопена решили мою судьбу на Конкурсе имени Шопена в 1949 году. Годы большого перерыва не привели к открытию в Балладе новых образов. Когда я сравнительно недавно работала над записью Баллады на грампластинку, я почувствовала необходимость свой «рассказ от автора» просто повести в чуть замедленном, по сравнению с прежним, темпе и кое-где, главным образом в немногочисленных мажорных эпизодах произведения, слегка приглушить светлые краски. Наверное, если в молодости я причисляла Балладу f-moll к произведениям драматическим, то теперь склонна воспринимать ее «сюжет» как трагический...

Зато с Рапсодией на тему Паганини Рахманинова получилось совсем по-другому. В мою первоначальную «программу» Рапсодии в дальнейшем настойчиво вторгались впечатления, так или иначе связанные с личностью Рахманинова. В одном случае это могло быть знакомство с новым интересным исследованием творчества великого художника, в другом — чтение его писем, в третьем — впечатления от балете «Паганини» в Большом театре. Так, однажды я взглянула

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

БЕСЕДЫ С МАСТЕРАМИ

...с Б. Давидович

Содержание