Выпуск № 11 (444) | 1975 - страница 44

ковских лет» и о «шедевре» лирической прозы «Иринка и пастух».

Немало общего содержит и стиль этих вокальных сочинений. В них шаржируются жанровые и стилистические модели, а также цитатные образцы хорошо известной музыки, которую пытаются как бы присвоить антигерои Шостаковича. Из «Стихотворений Лебядкина» в этом смысле характерно первое («Любовь Лебядкина»), где очередное словоизлияние венчается апофеозным «Я вас люблю, люблю безмерно» из арии Елецкого в партии фортепиано... И здесь, и в других номерах остроумно воссоздано суетливое косноязычие героя. Не в силах справиться с приливом творческого «вдохновения», Лебядкин сбивается на прозу, поминутно комментируя себя: «Но каковы же рифмы!», «Тут у меня еще не докончено, но все равно, словами...». В музыкальной реализации эти реплики дорисовывают выпуклый образ, имеющий явную связь с персонажами сатирических песен-сценок Мусоргского.

«Любовь» — не единственная тема Лебядкина. «Бал в пользу гувернанток» и «Светлая личность» обнаруживают другую грань его натуры — «социальный темперамент», проявленный все с той же неудержимостью, отсутствием сдерживающих центров.

Весьма любопытен «Таракан» — образчик псевдофилософствования героя. Комический идиотизм стихов

Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства...

интерпретирован Шостаковичем с подлинным блеском. Среди находок композитора— «двойная экспозиция» номера (после слов «Не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите!» и обращения к пианисту «Пожалуйста, сначала!» возобновляется туповато-унылая «тема таракана»), а также разного рода детали, комментирующие событийную сторону стихотворения:

Прим.

В некоей «безучастности природы», изображаемой дворником Никифором, — мораль лебядкинскои басни. Пассивность же таракана, который, «заметьте, не ропщет», и его печальный удел становятся гротескным символом распада личности, важным в концепции романа. Так сквозь юродствующий характер прорывается «идея». (Совсем иначе — в духе «неприкосновенности личности» — трактована «тема таракана» поэтом Н. Олейниковым, взявшим эпиграфом к своему стихотворению строки из Достоевского.)

∗

«Четыре стихотворения капитана Лебядкина» явились своего рода разрядкой после их монументального предшественника — «Сюиты на стихи Микеланджело Буонарроти» (сочинение посвящено Ирине Антоновне Шостакович). Написанное, как и 146 opus, для баса и фортепиано, это произведение выделяется среди других камерно-вокальных циклоп Шостаковича симфоническим типом содержания. У него есть и прямой симфонический двойник — Четырнадцатая симфония. И там и тут — одиннадцать частей — стихотворений. И в том и в другом случае — универсальная идея, охватывающая собой весь путь человеческой жизни. Но при этом существенны и отличия, которые обусловлены совершенно разным поэтическим материалом.

Сонеты Микеланджело Буонарроти в великолепном переводе А. Эфроса принадлежат к числу столь глубоких художественных откровений, что еще один контакт с ними неоценим сам по себе, как новая форма их жизни². Думается, мы не снизим значения этого создания Шостаковича, сказав, что один из результатов его работы — ознакомление слушательской аудитории с бессмертными шедеврами (одновременно с их яркой интерпретацией).

Идеи сонетов воспринимаются с поразительной свежестью сегодня, четыре с лишним века спустя. В то же время, возникнув из

_________

²Почти параллельно они возродились в переводах А. Вознесенского, во многом противоположных эфросовским и отражающих самобытный авторский стиль переводчика («Иностранная литература», 1975, № 3).

глубин столетий, они предстают перед нами в предельно обобщенном виде, в тех категориях вечности, которые уподобляют их древним скрижалям.

Обобщенность поэтических образов, подчеркнутая А. Эфросом, определила возвышен но строгий облик сочинения Шостаковича. Это отличает его от Четырнадцатой симфонии, в которой нервно-импульсивный строй поэтических прообразов, естественно, отразился на музыке. Иначе, в сравнении с симфонией, акцентировано и само содержание цикла. Истине, категории философски глобальной и всеобъемлющей, подчиняется здесь и тема смерти. Истинны жестокие законы жизни, неизбежность конца, безразличие небес к земным заслугам. Но истинны и любовь, гражданский долг, бессмертие творцов... Так этический принцип бытия утверждается вопреки «равнодушию природы». Это объединяет микеланджеловский цикл с позднейшими квартетами и Пятнадцатой симфонией, где подобная идея реализуется чисто инструментальными средствами.

Своей универсальностью концепция сюиты перерастает рамки монографичности (или автобиографичности). В ее одиннадцати частях — все круги человеческой жизни, проходящие в умудренном сознании художника: радость постижения прекрасного, социальные испытания, творчество, смерть. Аналогична последовательность образов в блоковском и цветаевском циклах, Четырнадцатой симфонии...

Сюита строится по принципу тематически смыслового сходства рядом стоящих стихотворений, образующих, как и в Четырнадцатой симфонии, малые циклы внутри целого. Первый такой цикл, идущий сразу после пролога («Истина»), включает три части: «Утро», «Любовь», «Разлука».

...Пожалуй, никогда раньше тема любви не формулировалась Шостаковичем с такой прямотой и непосредственностью. Микеланджело писал свои любовные сонеты на склоне лет; вероятно, этим объясняется трогательная бескорыстность выраженного в них чувства, противопоставление красоты и старости, которая ничего не ждет в ответ, разве немного сострадания... Отмеченные черты лирики поэта подчеркнуты и Шостаковичем. Светлая, задумчивая отрешенность сквозит в музыке «Утра»; глубокие басовые ходы в партии фортепиано как бы воплощают бремя прожитого, не давая полностью слиться с упоительно-восторженным настроением стихов.

Благоговейной грустью прощания овеяна «Разлука». Смирение, робкая мольба слышатся и в строках сонета, и в музыкальном их звучании, которое напоминает старинный оперный речитатив (квартовые интонации «обращения», скупая поддержка фортепиано). Нельзя не восхититься чуткостью такой музыкальной интерпретации — соответствие образу, настроению, лексике сонета найдено идеальное...

«Любовь» (третья часть) воспевается здесь в неразделимом единстве с вдохновением; она — в душе творца, чей «взгляд заворожен». Созерцание красоты символизирует инструментальная тема, напоминающая некоторых своих предшественниц в романсах «Юношу, горько рыдая» (пушкинский цикл), «Откуда такая нежность?» (цветаевская сюита). Она, быть может, более скульптурна в своей законченности. «Беспристрастная» интервалика в соединении с выразительными окончаниями фраз, минорными кадансами рождает ощущение одухотворенного мрамора:

Allegretto

Совсем иные чувства воплощает следующий триптих: «Гнев», «Данте», «Изгнаннику». Горькое обвинение владыкам мира сего, гражданская ярость, преклонение перед мужеством гения, отвергнутого озлобленной толпой,— таковы мотивы этих стихов. Тема страдания за правду звучит здесь с неистовой силой, преодолевая вековые расстояния и сближая эпохи — подобно тому, как сам Микеланджело ощущал себя преемником Данте. Все в этих частях сюиты направлено к предельно ясному звучанию слов, к обнажению их смысла. Собственно же музыкальной концентрацией господствующего в стихах тона становится «тема гнева», чьи стальные, «расстреливающие» унисоны заполняют всю пятую часть:

Allegro non Iroppo

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прим.

Содержание