музыке (Дмитрий Дмитриевич замечательно умел слушать музыку, умел ею восхищаться). Альтовая соната в этом отношении произведение очень показательное. В ней есть истонченный до предела музыкально-ассоциативный ряд. Шостакович в поздних сочинениях нередко прибегает к цитатам. Умная и тактичная цитата есть в финале Альтовой сонаты: характерный пунктир из первой части «Лунной» сонаты Бетховена, правда, переведенный из трехдольного метра в четырехдольный. И это настроение, нежное и грустное, главное в сонате. Но есть и другое качало — действенное и протестующее. Перед нами проходят как бы тени любимых композиторов Шостаковича: сначала Альбан Берг в нежных квинтах пиццикато (с подобных квинт начинается Скрипичный концерт Берга, посвященный «Памяти ангела») и появляющаяся время от времени квинтовая формула в сонате Шостаковича вызывает многоступенчатую ассоциацию. Во втором материале, в его уменьшенных трезвучиях, триолях действенность, порывистость, такая, как в начале первого Allegro из Пятой симфонии Малера, а в конце части «оторвавшаяся» триоль с восьмушкой недвусмысленно вызывает в памяти «тему рока» из Пятой Бетховена — тему, пропутешествовавшую по многим сочинениям. Начало Пятой симфонии Малера, триоль из первой темы Четвертой симфонии Чайковского — прямые потомки этой зловещей формулы. Тема приводится и в романсе Рахманинова «Судьба», живет в литаврах из вагнеровского «Кольца», и круг ассоциаций замыкается на финале Пятнадцатой симфонии Шостаковича, где композитор привлек вагнеровский мотив судьбы. Можно находить ассоциативные ниточки еще и еще; например, во второй части, написанной в духе нежных двудольных скерцо (вторая часть Седьмой симфонии, прелюдия фа-диез минор из цикла Прелюдий и фуг), мелькает характерный малеровский квартовый форшлаг вверх и акцентированный мордент; а второй материал с пустыми струнами, септимами и бурдонными квинтами аккомпанемента звучит чуть «по-пейзански» — нежно-грубовато. В середине части после стремительных кварт альта — у рояля — знакомый грозный сигнал в октаву. Интервал квинты и особенно кварты очень важен в сонате. У Шостаковича он многосмыслен. Это и кварты нежности («Откуда такая нежность?» из цветаевского цикла), и колючие, игривые озорные ходы, и кварты, устремленные, протестующие. Все эти виды кварт встречаются в сонате. Но особенно — кварты нежности (с них начинается третья часть, финал) — нежности — без сентиментальности, высокой, бетховенской (поэтому и «Лунная» соната). Думается, не будет натяжкой мысль о том, что сверхпрограммность этой музыки в утверждении главенства любви, теплоты. В чистилище страданий, пыток, болезней, после ада войны людям больше всего нужна ласка, нежность. Поэтому и инструмент выбран самый нежный, мягкий и глубокий — альт, и соната эта завершает триаду «струнных» сонат Шостаковича (после Виолончельной и Скрипичной). Шостакович вообще (как ни удивительно на первый взгляд) очень «струнный» композитор: пятнадцать струнных квартетов, «струнные» квинтет и трио, «струнная» Четырнадцатая симфония. Он никогда не выбирал «духовых» камерных составов, как делали Стравинский, Хиндемит и даже Моцарт. При всей своей оригинальности Шостакович не бывает специфичным. В этом он — классичнее классиков. И не побоюсь утверждать, что в «струнности» тоже проявляется самоотреченная доброта Дмитрия Дмитриевича. Программность (сверхпрограммность), разумеется, не заслоняет у Шостаковича «абсолютной» музыки. Цитаты и музыкальные намеки у него носят этический характер. Это знак смиренного преклонения перед теми, кому он «предоставляет слово». Вместе с тем он всегда остается Шостаковичем. Может быть, именно потому Шостакович ни на кого не похож, что он был истово влюблен в чужую музыку. Во всяком случае ему не страшны цитаты, как не страшно было Пикассо писать «на темы» Веласкеса («Лас Менинас»), Действенность, доброта, чистота, совершенство абсолютной (то есть сверхпрограммной) мысли, отрешенность от суеты, свобода изречения — эти свойства сонаты напоминают черты характера ее автора.

Соната для альта и фортепиано ор. 147, посвященная Федору Серафимовичу Дружинину, скоро предстанет перед публикой. Нет сомнения, что новое произведение Дмитрия Дмитриевича Шостаковича сделает мир лучше.

Б. Тищенко

11 сентября 1975 года.

Карл Сэндберг

Вручите письмо Дмитрию Шостаковичу

26 июля 1942 года

По всей Америке в полдень прошлого воскресенья
звучала ваша Седьмая симфония, миллионы слушали
ваш музыкальный портрет России, погруженной
в кровь и скорбь.

Прошлым летом вы были в Москве и писали музыку,
до листопада и до снегов вы писали музыку.

Боец пожарной дружины, вы иногда выбегаете
на улицу и помогаете тушить пожар от бомб
нацистского люфтваффе — потом вы идете домой
и снова пишете музыку.

Когда Московское радио сообщает миру новости,
оно говорит о премьере Сталине, маршале
Тимошенко и композиторе Шостаковиче.

На длинной линии фронта, выгибающейся к Москве,
Красная Армия воюет с величайшей военной
машиной, которая когда-либо вторгалась
в какую-либо страну.

Как ужасные стальные ястребы, пикируют
бомбардировщики; в их вое звучит лишь одно:
смерть, смерть, смерть!

Зенитные пушки и пулеметы взметают к небу
стальной дождь, который поднимается вверх скорее,
чем падает вниз снег или дождь во время урагана.

Танки подходят со слоновьим ревом, и земля дрожит
под стальными гусеницами, и ядовитые плевки
свинца предназначены убивать и убивать.

Красная Армия ставит западни этим убийцам
и шлет свои танки, артиллерию, противотанковые
ружья; они предназначены уничтожить нацистов,
воздать им смертью за смерть.

Мир наблюдает это, затаив дыхание, и американский
генерал Дуглас Макартур с далекого Батана
радирует Сталину: «Великолепно! Бесподобно!»

И мы слышим о вас, Дмитрий Шостакович, мы слышим,
что вы день за днем сочиняете музыку, которая
скажет обо всем этом.

Этот народ, ваш народ, который нацистские лидеры
считают «грубыми варварами» без культуры,
без духовных прозрений, — разве ваша музыка
не свидетельствует за него?

Итак, перед нами народ, который в дни беды,
нависшей над его столицей, заявляет миру:
у него есть свой композитор; он пишет музыку,
когда падают бомбы.

В Берлине нет новых симфоний, в Париже, Брюсселе,
Амстердаме, Копенгагене, Осло, Праге, Варшаве —
всюду, где нацисты хозяйничают и заводят «новый
порядок», нет новых симфоний.

А в Москве вы, мистер Шостакович,
в тридцать шесть лет написавший шесть симфоний,
работаете над Седьмой.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Карл Сэндберг

Вручите письмо Дмитрию Шостаковичу

Содержание